Каждый день Евгений заносит в толстую тетрадь очередную порцию стихов. Бесхитростные зековские откровения. Назидательные послания к тем, кто по ту сторону решетки. Баллады с душещипательными сюжетами. Например, о прокурорше, которая отправилась в зону свидание к зеку, для которого сама же требовала двенадцать лет.
Как-то тетрадь с тюремной лирикой Николаева попала в одно из питерских издательств. Литератор Александр Новиков, участвовавший в проекте «Б. К. Седов», вставил стихи Джона в роман «Владимирский централ: зек» (с согласия автора):
Стихов Джона уже набралось на две толстые книги, «Казенная жизнь» и «Прокурорский роман». Каждая существует в единственном экземпляре — тонкая бумага, исписанная каллиграфическим почерком, цветные иллюстрации, выполненные здесь же, в «Крестах», другими сидельцами. Книги ждут издателя.
Евгению Николаеву 41 год. Из них 21 лет он провел в заключении.
— Родился я в Ивангороде, маленьким убежал из дома, так как родители пьянствовали, дрались. Жил беспризорником под Нарвским мостом, меня поймали, отправили в детский дом в Нарве. Спецшкола, спецПТУ, две малолетки… Я же часто в побег уходил. Потом несколько лагерей. В 1992-м я сбежал из архангельского лагеря, шел восемь дней по тайге. Октябрьский суд пять лет держал меня — вешали, кроме побега, еще много статей, но они все отпали. За побег самое большее три года дают, им надо было натянуть еще пару лет. Адвокаты говорили: судья согласен дать тебе пять лет, признайся еще в чем-нибудь. Но мне не в чем было признаваться. В общем, дотянули срок до пяти лет и сразу освободили.
— А как вы оказались в группе Шутова?
— У Шутова было свое радио «Ленинград» в Лисьем Носу — я приехал туда пообщаться с людьми, хотел делать свою передачу. Мы с друзьями еще в Новосибирске, прямо в зоне, начали ее готовить, записывали на кассеты. Называлась передача «На окраине, где-то в городе». В 98-м году она шла на радио «Ленинград» несколько месяцев. Вот вся моя связь с Шутовым. Правда, еще я помогал ему на выборах в Законодательное собрание. Ко мне обратились одновременно и от Шутова, и от «Яблока», и от коммунистов, чтобы я помог в «Крестах» агитационный пункт организовать. «Яблочники» сюда даже несколько самосвалов с макаронами завезли, но я ничего для них не сделал, сказал им: за макароны братву не купишь. А людям Шутова помог, и он выиграл. Следствие за это и зацепилось — решили, что я его помощник.
— Почему же тогда у вас столько тяжких статей?
— Для них — чем больше, тем лучше. Я на суде всегда говорил: если бы не было такой фамилии Шутов, мы бы с вами здесь никогда не встретились. Мне вменяют убийство Дмитрия Филиппова, Дубовика какого-то, адвоката, покушение на Невзорова… Лишь бы много всего было. Рано или поздно дело развалится, правда будет видна. Но держать нас здесь будут столько, сколько смогут.
— Писали, что два года назад вы чуть не покончили с собой?
— Да, была попытка суицида. У меня нет живого места на теле, я перенес десять операций. Когда сидел в тюрьме ФСБ, просил, чтобы меня перевели в любой другой изолятор, где есть медсанчасть, мне требовалась круглосуточная медпомощь. Но судья не реагировал, и мне пришлось себя резать. Когда я прочел интервью с судьей, где он сказал: «Николаев расковырял старый шов, чтобы попасть в „Кресты“ и получить вольготную жизнь», я разозлился. И мне пришлось в конвойном помещении загнать себе заточку в живот. Оттуда меня направили в больницу, и только полгода назад, когда я уже стал почти инвалидом, меня наконец перевели в «Кресты».
— Все мои жены были заочницы, потому что сидишь в лагере — как познакомиться?.. У меня много стихов на эту тему, есть даже «Прокурорский роман» в стихах. Дети есть, конечно, мальчик и девочка. Недавно меня спросили о возрасте сына — я растерялся и показал рост: вот такой…
— Предположим, вы выйдете отсюда. Что дальше?
— Люди, которые большую часть жизни проводят в местах заключения, рано или поздно хотят причалить к какому-то берегу. Я здесь все знаю, меня от этой жизни уже тошнит. Новый человек в камеру заходит — и я сразу вижу, кто он, даже вопросов задавать не надо. Я давно понял, что люди, которые сидят в тюрьме, больные. Я хочу в своих стихах рассказать, как калечит тюрьма, как травмирует людей. Был человек хорошим мужиком, попал сюда ни за что, вышел калекой, это шрам, который уже не зарубцуется. И снова начинает делать ошибки. 90 процентов сюда вновь возвращается, потому что они больные и заражают окружающих. Вот человеку дают срок, а он, может, его и не заслуживает…