— Вы хотите сказать, что бороться с преступностью вообще не надо?
— У нас борются с преступностью всегда одним способом — гайки закручивают. А ведь гайки нужно и откручивать иногда. В детстве меня учили замки открывать — я мог вскрыть любой сейф, и все удивлялись: как я это делаю? Замок существует для того, чтобы его открывать и закрывать, каким бы он ни был. Сколько гайки ни закручивай, преступность не исчезнет.
— И как же с ней бороться?
— Надо поговорить с теми людьми, которые знают эту жизнь, а не подписывать указы, сидя в кабинетах. Если хотя бы одного депутата накажут публично, то многие уже не станут подписывать указ о борьбе с преступностью. У них-то тоже не все правильно по жизни. Многие здесь сидят ни за что, страдают, а ему, может, надо просто кнутом дать, и все. Сроки надо давать по справедливости. Хотя здесь, в тюрьме, прогресс есть: раньше в камере было по 12 человек, а теперь — по 4–5. На окнах жалюзи отрезали, вид есть… Но летом все равно жарко.
— Кто-нибудь сидит все же за дело?
— Сейчас стало много «дергачей»: они отнимают сумки у старых бабок, срывают серьги, а потом говорят: сижу за разбой. Вот таких надо в тюрьмах учить, в камерах. И на свободе будущий «дергач», зная о том, что его накажут, не будет этим заниматься. Правда, теперь времена изменились. Вот кто-то попал за изнасилование девочки, раньше бы его за это убили, а сейчас, если у него есть сало в сумке, все с ним будут это сало харчевать. Все понятия ушли, старый костяк ушел. Это неправильно. Думаю, все должно вернуться.
— Короноваться вам не предлагали?
— Я отказался в свое время, потому что это очень тяжело и ответственно. Я люблю вольность и нести такой груз не хочу.
— Как-то начальник тюрьмы ФСБ сказал мне: а напиши про нашу тюрьму. И я написал: «Многие сейчас у нас в России не поверят, если рассказать, что в Санкт-Петербурге на Шпалерной есть тюрьма, которой не сыскать. Замок Иф содержит заключенных в своих мрачных стенах много лет, даже аферист Ульянов-Ленин заезжал когда-то на „обед“…» Я любой сюжет могу изложить в стихах, даже версию «дела Шутова»: «Итак, некий башкир Айрат Гимранов, по слухам, якобы вооружил устойчивую группировку зеков и, стремясь к власти, ей руководил. Ходил Денисов под ее началом, на вид как будто просто секретарь, ну, а по делу, если присмотреться, то не один на нем висит „глухарь“…» А как-то ко мне обратился отец Владимир Сорокин, он тоже слышал обо мне, и предложил Новый Завет переложить в стихах. Люди, говорит, не всегда дочитывают книги до конца, а ты можешь написать так, что все прочтут от корки до корки. Я написал для отца Владимира черновик, называется «Сокамерник», о своих диалогах с ангелом — он мне объясняет, как я должен жить.
— Сколько у вас вообще стихов?
— Около двухсот. И столько же песен.
— Не пытались записать кассету, показать продюсерам?
— Когда выходишь отсюда, глаза разбегаются. А так как на свободе я бывал редко, то довести дело до конца не удавалось. В таких условиях, как здесь, музыку не написать. Гитары нет, ее нельзя держать. На зоне — другое дело… Но у меня в тетради много песен, которые обязательно станут хитами. Есть песня специально для Трофима, «Воровской закон» называется. Показывали мои песни Марцинкевичу, ему понравилось, но он сам себе пишет. Вот Шуфутинский молодец, отыскал на зоне братьев Полярников, которые ему пишут, всюду их таскает за собой. А у меня сейчас выхода ни на кого нет, потому сложно. Есть, правда, другие идеи. Я могу сочинить рекламный ролик на любой сюжет. На радио много раз выигрывал конкурсы на лучшие четверостишия. Один раз был победителем у Бубы, в «Кинобудке». Как-то написал сценарий для Нагиева и Роста, его отправили в Москву, он потерялся. В 98-м году я помогал вести музыкальную передачу, она шла по Региональному ТВ, называлась «Новая обойма». В титрах авторы писали: «благодарим Джона», но я им сказал, что не надо этого делать…
У меня есть дар писать, это все говорят. Я его развиваю. Я пишу о том, как правильно себя вести людям, как правильно жить и духом не упасть. Есть у меня такие стихи: