— Правда ли, что Синявский стал писать лучше?
Розанова: — Абрам Терц со свойственным ему нахальством долго говорил: да, я пишу лучше всех и вообще я пишу с каждым днем все лучше! Но дело в том, что в Синявском борются два начала — наглый Абрам Терц и тихий профессор Синявский, основная задача которого — не пройти первому в дверь!..
— Андрей Донатович, расскажите, пожалуйста, о французских студентах-славистах. Много ли их приходит на ваши лекции, много ли они читают русской литературы?
Синявский: — К сожалению, французская славистика в последнее время находится в упадке. Просто русский язык никому не нужен, он стоит в программе после португальского! Чем люди будут кормиться? В лицеях преподавать. А в лицеях довольно редко изучают русский язык.
В Америке положение гораздо лучше. Студенты мои — очень хорошие, старательные. Они прекрасно знают русский язык, много читают, но у них жизнь очень напряженная, гораздо более, чем у советских студентов или аспирантов. Они должны сдавать страшный конкурс, когда на кафедру одно место, да и того нет практически, но, может быть, появится. И за это место сражаются десятки людей!..
— «Синтаксис» и «Континент»! Хотя вы очень разные, помиритесь, пожалуйста!
Розанова: — Прекрасный зов истинного христианина! Но почему вы не скажете никогда: «Наш современник» и «Огонек» — помиритесь! Вы оба прекрасны. Дело в том, что ссора между «Синтаксисом» и «Континентом» — не случайная ссора. Дело в том, что перед нашими журналами стояли и стоят очень разные задачи. Первые полгода в эмиграции мы находились в абсолютной изоляции. Все прекрасно, нас все любят, приглашают в замечательные русские дома, вкусно кормят, ругают советскую власть… И вот в один прекрасный день я решила чем-то одарить очень добрых людей — и поставила им пленочку Высоцкого. Высоцкий был учеником Синявского во МХАТе, немножечко вырос в нашем доме, мы с ним всегда дружили, и поэтому у нас все записи были в оригинале. Наши друзья вежливо выслушали песни, а потом сказали: да, интересно, но Шаляпин пел лучше. Потому что не хрипел и не кричал! И тогда я впервые начала ощущать, что мы разговариваем на разных языках, что у нас разные шкалы ценностей. Я помню, как в Париж приехала современная живопись из собрания Глезера, и та организация, на территории которой должен был развернуться «Русский музей в изгнании», решила отправить все картины обратно… Да, они понимают, что эти картины помогают бороться с советской властью, но как же воспитывать на них нашу русскую эмигрантскую молодежь? Через некоторое время я поняла, что русская эмиграция — это на самом деле колоссальнейшее кладбище.
Когда приехал Владимир Максимов, мы встретили его с восторгом. Он пришел к нам на следующий день после знакомства и сказал: «Есть деньги, давайте делать журнал. Под тремя именами — Максимов, Сахаров и Синявский». Синявский не хотел в эти игры играть, но мне идея понравилась, и мы начали журнал издавать. И вдруг я обнаружила, что этот журнал не «под тремя именами», что в нем очень много старой эмиграции, много людей, которые взяты для престижа. И я поняла, что начинается политиканство, не всегда нам приятное. Многие плохие материалы мы не могли «зарезать», а другие материалы не напечатать. Короче говоря, мы ушли из «Континента» после четвертого номера. Все-таки недаром говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Кто сегодня взывает к Максимову из отечественной литературы? Бондаренко из «Нашего современника». Именно он пишет о том, что Максимов — это второй после Солженицына лидер эмиграции.
— Уважаемый Андрей Донатович! Несколько лет назад мне попался журнал «Синтаксис», где было помещено ваше интервью с неким русским писателем-патриотом. Забыл название статьи, но хорошо помню эпиграф: «Евреев — в гробы! — А хороших евреев? — А хороших евреев — в хорошие гробы!» Тогда вы скорее по дипломатическим соображениям скрыли имя писателя-черносотенца. Настало ли время открыть его?
Синявский: — Пусть решает редактор журнала «Синтаксис».
Розанова: — Можно открыть имена: интервью брал Дмитрий Савицкий, писатель, журналист, живущий сегодня в Париже. «Черносотенцем» был Олег Михайлов, уважаемый дипломированный, остепененный, почтенный автор целого ряда изданий. Интервью это хранится записанным на магнитофоне, так что есть голоса… Прошло двенадцать лет, и Михайлов не только не изменил свою точку зрения, но даже в ней изрядно укрепился. Что же касается комментария к интервью Синявского, то пусть он рассказывает об этом сам. Это был его вопль о том, как он встретился с антисемитизмом в диссидентской среде.