— Уважаемая Мария Васильевна! Простите за нескромность, но какое родственное отношение вы имеете к Розанову? А ведь он писал антиеврейские книги. Был ли он прав?
Розанова: — Никакого родственного отношения к Василию Васильевичу Розанову я не имею, но он мне помог выйти замуж за Синявского, поскольку Андрей Донатович на мне женился исключительно из-за моей фамилии.
Синявский: — Видите ли, Розанов — великий мыслитель и писатель, но он не сторонник одной доктрины, он развивался, порой себе противореча. И так же менялись его взгляды на еврейский вопрос. Но я должен напомнить, что Розанов кончил своим «Апокалипсисом нашего времени», где принес евреям глубочайшие извинения за прежние антисемитские выпады и, как всегда, подался из крайности в крайность — заявил, что вообще евреи — самый лучший народ на земле. Вот на таких контрастах построен весь Розанов. Моя работа о Розанове в ближайшее время, может быть, выйдет здесь в издательстве «Книга».
— Скажите, пожалуйста, если человек, не обладающий, подобно вам, мировой известностью, и не гуманитарий, а, скажем, из мира естественных наук или инженер, приедет в Париж, сможет ли он найти круг общения среди русской эмиграции?
Розанова: — Понимаете, эмиграция, особенно в первый год — это как тяжелая страшная болезнь. Первое время я ненавидела буквально все. Я смотрела ослепшими от горя глазами и рассуждала о Западе примерно так же, как Василий Белов, уж простите! Я говорила: ненавижу французов, французы — народ скуповатый. И, утешая меня, Синявский говорил: ты посмотри, сколько здесь, в Париже, собак! Ведь если бы это были плохие люди — у них не было бы столько собак и кошек. Это был в какой-то мере довод. Должно было пройти время, чтобы я научилась видеть красоту этого мира и его целесообразность, гармонию. Это не значит, что в том мире нет проблем — он ими битком набит. Но со всеми своими проблемами они справляются гораздо лучше, чем мы. И я уже знаю, что если начинаются земельные работы среди Парижа — значит, повысился процент безработицы, и государство срочно отвлекает безработных на восстановление и реставрацию города.
Можно ли здесь прижиться? Можно, если хорошо войдешь во французскую среду, ассимилируешься. Инженеру это сделать легче. Проще всего — программисту. Программист — очень популярная в мире профессия, они всюду нужны. Филологи часто остаются безработными. Очень тяжело перенес отъезд и ленинградский актер Анатолий Шагинян. Он работает на «Свободе» звукооператором, финансово обеспечен, но как художник — кончен.
Синявский: — Я уехал, чтобы писать, так как было ясно, что здесь мне придется или замолчать, или — обратно в лагерь. Но мне кажется, если речь идет об эмиграции, никогда никому нельзя давать советы. Это сверхответственное решение, которое должно приниматься всегда индивидуально. Все равно, что в лагере советоваться — устраивать побег или нет. Решил — так беги…
— Андрей Донатович, что вы можете сказать об Александре Зиновьеве (его сейчас начинает печатать «Октябрь»)? Как вы относитесь к его концепции, изложенной в книге «Горбачевизм», о несокрушимости нашего строя?
Синявский: — Видите, в чем дело: Зиновьев — писатель драгоценный, интересный. Но, мне кажется, он самое главнее сказал в своих первых книгах. Теперь же иногда гонится просто за красным словцом. Недавно на пресс-конференции он высказал такую мысль: идеальная фигура — это Сталин, его дело отвечает внутренним потребностям советского народа, а потом начал крыть Горбачева — что, мол, ничего из этого не получится, и так далее. И в то же время никак не скажешь, что он сталинист… Он просто любит эффектные слова! Он писал, например, в своей книге «Сталинизм — это молодость мира», что колхозы отвечали потребностям крестьянства, потому что крестьяне все любят делать коллективно. Или, например, пишет: хорошо, что расстреляли военных — таких, как Тухачевский, и других, потому что это очистило место свежим силам, и в частности, сам он, Зиновьев, смог стать на флоте капитаном… Ну для того, чтобы Зиновьев мог стать капитаном, нужно было стрелять Тухачевского?.. Я с интересом слушаю иногда блестящие его рассуждения, но с недоверием к нему отношусь.