— Вы просто больше меня знаете, а я всего этого не читал, я не знаю, каким образом возникали те или иные добрые отзвуки в мою защиту. Я только чувствовал, что меня не хотят дать в обиду. Год назад, например, когда меня не хотели выпускать в Америку, вмешался Александр Александрович Щелканов, и меня выпустила Москва, игнорируя Смольный. Я ставил в Гонолулу «Конька-Горбунка», потом у меня был вояж по университетам, где я давал уроки актерского мастерства. А надо сказать, что прежде меня двадцать лет не выпускали — я был почему-то персонально невыездной. Но, слава Богу, теперь ничто не мешает, и в августе я поеду в Америку уже во второй раз и на очень доброе дело.
В Вашингтоне возникает детский театр! И я должен помочь им стартовать. Так оговорено: я набираю группу — ядро профессионального молодежного состава и две учебные группы, которые будут своеобразными студиями при будущем театре. В учебном процессе я должен сделать два-три спектакля. И при этом еще поделиться опытом — не только репетиционным, но и опытом включения театра в мир, окружающий юного зрителя.
— То есть создать что-то наподобие вашего знаменитого детского парламента?
— Да-да, причем у нас ведь в последнее время был парламент не только детский… Этот злополучный парламент, который потом стал трехпалатным — детский, родительский и учительский, он очень многих раздражал. Меня без конца дергали партийные инстанции. И что меня без конца злило и приводило в неистовство? Я имел дело с персонифицированным лицом, очень часто неадекватным месту, которое он занимает, сидя под портретом Ленина. А называлось это «партия»! Партия считает, партия говорит, партия советует! Как я оказался, скажем, в докладе первого секретаря обкома Льва Николаевича Зайкова, который вообще не знает, где театр расположен, не был никогда в нем? Как он мог в своем докладе давать оценку линии театра, называть ее «ошибочной»? Как? С чьей подсказки?
— Зиновий Яковлевич, а вы в партии состоите?
— Теперь уже нет, меня выбили отовсюду в один день, как порочного и опасного для морали здорового Ленинграда и здорового советского общества! В один день выбили из партии, из педагогики, из театра, из депутатства.
— Вам многое удалось сделать за эти четыре года?
— Много, но, на мой взгляд, несоизмеримо меньше, чем можно было бы. Я объездил очень многие детские театры. Я встречался с труппами, анализировал их работы — в Свердловске, в Челябинске, в Ташкенте, других городах. Потом я ездил на постановку к другу, который меня позвал, — делал спектакль во взрослом театре в Гродно. Я вел какое-то время лабораторию литературно-педагогических частей. Потом я написал много всяких статей — очерк об Аркадии Райкине, о драматургии Николая Коляды, снялся в фильме «Закат». Забавный опыт!
Меня, кроме того, пригласил в ГИТИС Андрей Александрович Гончаров педагогом на свой курс, но потом Америка все пресекла, надеюсь, временно.
— Мне было несколько неожиданно встретить вас недавно на открытии фестиваля театров-студий. По-моему, в зале вы были чуть ли не единственным из деятелей профессионального театра?
— Да, и я удивлен, почему вообще так называемое старшее поколение не любопытствует? Идет, готовится новое и, наверное, обновляющее поколение — как этим не интересоваться? Я видел и театр Ларисы Малеванной, и театр «Суббота»; и театр Жаковской, Камерный и Горошевского… Всех не припомнить сейчас. Не могу сказать, что какой-нибудь конкретный результат меня вполне удовлетворил, но сама дерзость и наивная вера в возможность самовыразиться и самосоздаться — мне это кажется плодотворным и интересным. И потом импульс поиска — он вообще, мне кажется, норма для любого художественного организма, каким бы он ни был увенчан академическим званием.
— Зиновий Яковлевич, а тот театр, которым вы руководили двадцать пять лет, — всегда ли он обладал внутренней свободой?
— Задан вопрос хитрый.
Но я здесь буду необъективен. Мне кажется, что наши возможности душились. Душились предрассудками так называемой педагогической предназначенности театра. Предрассудок самый, по-моему, губительный — главный репертуарный долг — «героика» (вплоть до прославления той «героики», которая сегодня всеми уже оценена как беда!) Мне кажется, что возможности коллектива и мои собственные глохли от этого. Не исключено, конечно, что другие были причины, связанные с угасанием или деформацией творческих возможностей. Могу только сказать, что в театральной среде часто спешат с приговорами о гибели, смерти…