— Зиновий Яковлевич, а вы предполагаете, что возникнет ситуация, при которой вы вернетесь в ленинградский театральный процесс?
— Понимаете, я из него не выходил. Меня из него выгнали!
— Из конкретного Театра юного зрителя имени Брянцева?
— Нет, не из конкретного театра имени Брянцева, а из так называемого театра юного поколения. Снова создавать театр юного поколения? Мне кажется, в этом нет истинной нужды, поскольку все театры сейчас так или иначе работают с юным поколением. В общем, надо было бы создавать некий новый художественный институт или центр, который бы синтезировал в себе и опыт того, что мною было прожито, и то повое, что время подсказывает сегодня. Может быть, в порядке безответственного фантазирования, я хотел бы создать «Театр поколений» — от мала до велика, где театр, адресующийся к юным:, адресуется и к старшим, где театр семьи и театр детей составляют некий эстетическо-театральный «концерн».
— Но опять все упирается в какую-то мощную практическую поддержку?
— Она необходима не только в силу потребности времени, но и в силу напряженного самочувствия. Я же делал очень много попыток за эти четыре года здесь, в Ленинграде, — они все пресекались.
— Может быть, Зиновий Яковлевич, все дело связано с вашими личными комплексами?
— Я вас понимаю, Максим Леонидович, но мое неопределенное положение вызвано неопределенностью возможностей. В Москве же мне предлагают постановки, предлагают педагогику! Я одно время пытался элементарно поменять квартиру, но мне не удалось, и я осел…
— И все же, Зиновий Яковлевич, мне кажется, что мы с вами совершаем сейчас одну непростительную ошибку — до тех пор, пока общественным мнением манипулируют с помощью разного рода слухов и инсинуаций, не покажется ли, что мы заведомо уходим от обстоятельств вашего разрыва с театром? Во-первых, какой факт требует разъяснения?
— Следствие? Пускай им заинтересуются те, кто серьезно обеспокоен или любопытствует…
— Но ведь одной стороне слово предоставлялось, и не раз, и в печати черным по белому было написано, за что вы отлучены от театра. Делать вид, что мы этого не знаем, по меньшей мере странно.
— Во-первых, судимость с меня снята, срок давно истек. А во-вторых, то, что мне инкриминировано, того не было, а то, что случилось, — почему-то анализировать не стали. Как я могу реагировать на манипуляцию общественным мнением? Это мелко, ничтожно, я делаю то, что в моем положении единственно возможно, — не реагировать. Потому что чем больше я буду оправдываться, тем больше буду унижать себя. Почему я и считаю, что этот аспект людей честных не интересует, а других я все равно не успокою. Обвинение настолько непостижимо и фантастично, что только мужеством и юмором можно защищаться.
— Вы не планируете все же как-нибудь раскрыть истинную подоплеку случившегося?
— Это смогут сделать только те люди, которые решатся это сделать.
— В книге, которую вы пишете, будет ли сказано о вашем «деле»?
— Я постараюсь. Не внедряясь в подоплеку, в которой я, между прочим, не очень компетентен, естественно, я к этому подберусь, но у меня в этой книге другой пафос. Я хочу в ней рассказать, с какими сложностями — увлекательными и глупыми — сопряжена была моя биография в театре детства, отрочества и юности. Мне хотелось бы посмотреть, что же это такое — четверть века, с чем это сопряжено, с какими проблемами, радостями, огорчениями, взлетами, падениями…
А если уж говорить искренне: что больше всего болит? Болит то, что исчезнувшая, потонувшая Атлантида не вызывает ни у кого беспокойства. Куда она исчезла, почему? Атлантида была, и нельзя, конечно, преувеличивать успеха и нельзя в полной мере доверять радости переживаемых лет. Но нельзя ведь и игнорировать, что это было интересно — не только мне, не только Ленинграду, но и стране. И вдруг — нет! Нет — и нет… Вот это больно. Поймите, ну какой бы я ни был, допустим, негодяй, но дело-то может быть отделено от меня. Это же связано с поколениями — ведь сотни тысяч людей прошли через этот Дом. Болит у меня, а болит ли у других? Не знаю.
— Зиновий Яковлевич, а из чего ваш день сейчас состоит?
— Ну, до десяти я озабочен, как все нормальные люди, бытом. В десять сажусь за стол и что-то пишу — либо книгу, либо статьи, либо какие-то поручения, которые мне без конца даются опять-таки Москвой. А вечером — иду либо в театр, либо на концерт, к друзьям — либо они ко мне. Или поездка куда-то на фестиваль, на конференцию, на занятия, на постановку… Мужественный очень режим. Потом, я стараюсь не пропустить ни одной выставки, ни одного примечательного концерта или театрального события.