— Ну а в Москве изменилась ли ситуация вокруг вашего театра? Недавнее выступление ваше во «Взгляде» привело многих просто в шок…
— Мне кажется, что ничего не изменилось… Негде играть — и никаких перспектив. Мне уже 48-й год. Много очень. Три дня назад от полной совершенно безнадеги, оттого, что я как руководитель театра не могу решить эту историю, я ушел как бы из театра, заперся в доме и не знал, что мне делать. Но завтра я, конечно, пойду на репетицию…
— А может, стоит чаще напоминать о своем существовании через прессу, телевидение?
— Я не хочу. Эта роль мне не годится. Я хочу репетировать, жить частной жизнью художника.
— Но ведь у нас сейчас невозможно быть только художником, разве не так?
— Но я хочу быть только художником. Вся эта общественная миссия меня унижает. Легче закрыться, чем постоянно говорить о своей беспомощности!..
Правда, после «Взгляда», может быть, появится несколько кооперативов, организаций, которые вложат в нас деньги как меценаты. Для того, чтобы мне как-то продержать театр в течение хотя бы двух лет, нужны деньги, а мне их государство не дает, давать не собирается.
— А актеры ваши как все воспринимают?
— Пока нормально, но я же не знаю, как они завтра будут воспринимать. Два-три человека могут, скажем так, существовать для вечности. Театр не состоит из двух-трех человек, театр — это большое количество людей, а они не хотят существовать для вечности. Они хотят существовать для каждого дня.
— Ну а со стороны коллег в артистических кругах есть какая-то поддержка?
— Никогда не было поддержки мне ни от кого. Наверное, у меня плохой характер. Я так думаю.
— А на самом деле как?
— Если людям выгодно сказать: у Васильева дурной характер, то конечно…
— Это неверно?
— Ну что ж тут верного? Эта история в России продолжается со времен Грибоедова. Еще Чацкому говорили, что у него дурной характер. Но Хлестакову такого не говорили, его все обожали. А Чацкому говорили. Я не хочу сказать, что я похож на подобного героя, упаси Бог, я, конечно, и рядом не могу показаться! Но эта история древняя, старая.
— А может, все проще гораздо? Может, вам не хватает квалифицированного менеджера, директора или целого административного штата?
— Наверное, не хватает. Но когда будет хватать, будет то же самое. Вот в этом я убежден. Вы знаете, я уже лауреат Государственной премии РСФСР имени Станиславского, имею премию критики в Италии за лучшую постановку Пиранделло, Гран-при за режиссуру в Канаде. Недавно я получил Первый приз критики за лучшую постановку года в Барселоне.
И ничего не меняется! Вот это загадка. Раньше думал: поскольку я неизвестный — поэтому все и плохо. Поеду-ка на Запад. В нашем государстве всегда было так: если там признали, то и мы признаем. Ну вроде там меня признали, а здесь — так же. Обманула меня русская литература — там написана какая-то другая версия. Кажется, лауреат Госпремии — это кое-что. Ну, вручили мне медаль — я ее маме подарил, чтобы она хранила. Вот мама меня теперь любит больше — она поняла, что я делом все-таки занимался, — а больше никто…
— Наверное, все это и на зрителе тоже сказывается. Когда театр долго не появляется — не исчезает ли своя публика, не растворяется ли?
— Знаете, а я совсем перестал делать спектакли для публики. Мы перешли на импровизации, одноразовые, двухразовые представления, иногда 10–15 раз играем — и все…
Мне кажется, что театр должен что-то вернуть или приобрести, вокруг этих двух слов он должен существовать. Рано ему еще показываться. Вообще театр переживает катастрофу у нас. Умерли те, кто делал театр, умер Эфрос, умер Товстоногов, перестал работать Ефремов, в эмиграции долгое время был Любимов. Больших режиссеров больше нет. Дальше, как говорится, тишина. А студийное движение только перевернуло лодку, потому что вместе с ним в театр пришло огромное количество невежд, дилетантов, выскочек. Все это количественный театр, а не качественный.
— А в количественном росте вы никакой пользы не видите?
— Никакой. Я к театру отношусь очень серьезно, как к сложнейшему искусству. Поэтому считаю, что театр должен запереться и как-то заняться собой.
— То есть на какое-то время театр должен перестать существовать для зрителя, иначе говоря — перестать быть театром?
— У меня немножко другой взгляд. Я считаю, что театру необязательна публика. Как и другие высокие искусства, он не нуждается в зрителе.
— Но что это за спектакль, который никто не видит?
— А что это за картина, которую не видит публика? Почему вы живописи отдаете такое высокое назначение: быть собственно художественной, а театр считаете только прикладным? Что вы предпочитаете: картину в запертом музее, которую никто не видит, или картину на базаре, которую видят все?