— Какой-то путлястый он человек. Земли ему, вишь, много захотелось. Чужой земли.
— Уж не на нашем хуторе хозяйствовать собрался? Придут наши, я его живо… чтоб под ногами не путался.
А вечером припожаловал Терентий. От двери бухнул:
— Поперли ваших к Черному морю портки обмывать в соленой водичке. Скоро выпьем с тобою. Я за победу, ну, а ты на помин души своих генералов.
— Ваших тоже немало полегло. Так что радости мало.
— Верно, — согласился Терентий. — Ваши на этом деле руку наломали. Рыжий такой из вашего отряда ловко шашкой орудовал. Мне повезло — конь его на дыбки встал, промахнулся рыжий, не то отчекрыжил бы мне ногу. — Терентий поглядел на дверь, подмигнул: — А хозяйка твоя, того… веселая бабенка. Родня?
— Нет.
— На такой и поджениться не грех. Хо-хо… Крепкая, что дубок, свежая, что вода родниковая.
Игнат почувствовал, как загорелись его щеки — вот уж об этом не думал.
Надолго установилась тишина. Отчетливо стало слышно, как поскрипывали колодезные журавли, чирикали повеселевшие воробьи. Рядом, в соседнем дворе, вскопали огород — запахло свежевспаханной землей.
Игнат впервые, дрожа всем телом, опершись на плечо Вари, прихромал к двери. Взглянул на чистое выжженное небо и качнулся от яркого света, зажмурился, прикрыл глаза ладонью. Веселая ребячья улыбка скользнула по его губам. Прислонился к косяку двери, расстегнул рубаху. Открыл глаза, поглядел на курень под соломенной крышей с голубыми ставнями, на усадьбу, что от колодца покато протянулась к зарослям ивняка.
Зло подшутила судьба, но не выкинула из жизни. С того дня он перешел жить в курень. В зальной просторной комнате стояли цветы, на окнах колыхались белые занавески; на полу — веточки чабреца. Было прохладно, тихо. Пахло щами, хмелинами. Казалось, вовсе нет войны.
— Я тебе костыль смастерила, — похвалилась хозяйка и подала суковатую, расщепленную надвое палку.
Варвара остригла Игната, бритвой соседа он побрился сам. А когда умылся, Варвара взглянула на своего постояльца, прошептала, округлив глаза от радостного удивления:
— Вот ты какой красивый, острожник, — прижалась к Игнату и жадно стала целовать его впалые бледные щеки. А потом бросилась в зал, упала на постель, уткнулась в подушку, сдерживая рыдания.
Назарьев, крепко ухватившись за костыль, оторопело глядел на хозяйку. Небось жениха вспомнила?
А ночью она долго ворочалась в постели в зале, взбивала подушки, вздыхала шумно. А потом кошкою скакнула в переднюю к Игнату. Упругой грудью толкнула и грудь, задрожала всем телом, горячо задышала в лицо Игнату.
— Ты прости… прости… Я рядом с тобою… Измучилась, истосковалась… — крепкими руками обвила шею.
Шептала в полночь:
— Все годочки мои я тебя ждала. Во сне видала — тебя. Как хорошо, что встретились мы… Хорошо-о…
Он мало-помалу начал ходить по двору. Глядел поверх низких яблонь и груш на немую степь, на блеклые бугорки за левадами. «А хутор наш там где-то, — определил Игнат по солнцу, — за бугром. Как теперь там отец и мать?» Пелагею вспомнил: «Выглядывает теперь из-за плетня, поджидает. Служивых выспрашивает: не видал, не слыхал?.. Ничего, обождет».
Варвара, как за дитем малым, ходила за Игнатом. Едва он оступался, как она тут же подставляла свое крепкое плечо, обнимала, будто ненамеренно, хохотала звонко, не оглядываясь на дворы соседей, не боясь пересудов. Игнат начал побаиваться ее ласки — жадной, исступленной. «Либо хочет, чтобы я насовсем остался?» — думал Игнат. Как-то за столом сказал шутливо:
— Вот ты меня в курень пустила, ешь со мною за одним столом и пьешь из одной кружки, а я — старовер.
— Чудно. — Варя усмехнулась. — Мне держать ответ на том свете. Теперь, похоже, все веры поравняют. А для меня — лишь бы человек по душе был. — И спросила: — Может, Советская власть в городах будет, а мы как жили, так и будем жить?
— Поживем — увидим.
Иногда Варвара, прослыхав про то, что в хутор ночью заявился казак-хуторянин, уходила прознать про своих, Возвращалась угрюмая.
— Ничего про наших не слыхать. Вроде бы в войско к Деникину пошли.
— Ну, а если жених явится? Что тогда? — спросил как-то Игнат.
— Поживем — увидим, — весело ответила хозяйка.
Варвара где-то раздобывала молоко, сало, муку. Пекла пирожки, блины, варила жирные щи, такие же, какие варила ему мать. Игнат ел и не мог наесться — так истощал и изголодался за дни болезни. Он чувствовал, как крепнут его руки, что ему хочется что-то делать. Он поднял упавшие плетни на усадьбе, сделал новую калитку. А когда начал подправлять сруб на колодце, Варвара предупредила: