— Если будешь ведро опускать — не бултыхай. Туда батянька опустил трехведерный бочонок меду. — И, шепча, призналась: — А на огороде у нас две ямы — с мукой и пшеницей.
Варвара не могла нарадоваться хозяйской хватке постояльца. Ловко он орудовал топором, косой-литовкою, чисто, будто бритвой острою, скосил траву на леваде. Она мельком, замечал постоялец, но часто оглядывала себя в зеркале, выгибалась, выпячивая грудь, одергивала юбку. Говоря о минувших днях войны, о гибели хуторян, о пожарах, она улыбалась, припоминая и находя и трогательном и печальном что-нибудь смешное и неуклюжее. Прошли страшные дни войны и разрухи и не вернутся, а счастье вот оно, рядом — Игнат, красивый, хозяйственный казак, заброшенный в хутор на ее счастье войною.
Игнат, превозмогая боль, старался: строгал, пилил, городил, — отплатить хотел хозяйке за добро, за хлопоты ее и заботы, а Варвара с каждым днем становилась с постояльцем ласковей, ближе, без обиняков признавалась в своих слабостях и желаниях. Из сундука она вытаскивала новые нарядные платья, яркие завески. В обновах ходила по воду, мыла полы, стряпала у печки. Замечая любопытный и, как ей казалось, осуждающий взгляд Игната, оправдывалась, улыбаясь виновато:
— Да и когда носить-то? Для кого беречь? — Она лизнула мизинец и провела им по широким бровям.
Ночью иногда Игнат чувствовал, что Варвара смотрят на него. В душе ее будто долгие годы копилась, бродила неуемная и буйная страсть и не находила выхода. Теперь Варвара дала ей волю, никого не боясь и ни на кого не оглядываясь — она была счастлива. Она, казалось, готова была до устали, до беспамятства миловаться с постояльцем. Черные ее глаза зазывали и как бы раздевали Игната.
Иногда Назарьев, будто осердясь на отца и мать за былое проявление над ним самоуправства, думал, что все они, бабы, одинаковы. Этим он как-то оправдывал своих родителей. Есть ли какой резон в том, с какою жить? Умела бы жена стряпать, стирать да детей рожать. Был бы в семье достаток и согласие. А Варвара что ж… дебелая, хозяйственная… Но за этими мыслями вспыхивали другие и, как холодной волной, гасили их. Игнат ненадолго обманывал самого себя. Там, за песчаным бугром, за полями, за лугами — родная станица, отец и мать. Часто он явственно видел, как по хутору, гордо запрокинув голову, вышагивает Любава — ладная, легкая, сапожки блескучие, подбористые. Трепыхается на ней косынка, в тяжелой косе голубеют ленты. Он слышал ее волнующий с придыханьем голос, чувствовал и сладко робел под ее озорным взглядом: «Нет, никто не заменит ее». И, остужая пыл хозяйки, говорил:
— Вода у вас жесткая, солоноватая. Ею полы мыть. Вот у нас в роднике — голубая, мягкая, пьешь и не напьешься. Голову помоешь, волосы — как пух лебяжий. — И он видел свой родник у реки под раскидистой вербой, как под зеленым шатром, видел голубую студеную воду, чувствовал запах сырого песка и нагревшихся от солнца, обступивших родник белесых лопухов. Если раньше Игнат с нетерпением ждал прихода Варвары в сарай, скучал по ее голосу и робкой ласке, то теперь старался уединиться. Строгал, приколачивал — и думал, вспоминал свою так неудачно сложившуюся жизнь.
Варвара ходила по двору увалисто, перегнувшись вперед, будто ее тянули к низу полные груди. Игнат отворачивался, старался казаться занятым, чтобы не разрушать своих так дорогих и вместе с тем тягостных воспоминаний. «Эх, ухи бы душистой, наваристой, с укропчиком… — все чаще думал Игнат, усаживаясь за стол. — Ничего у них нет — ни ручья, ни пруда. Давятся жесткой колодезной водой. Рыбьих хвостов-то, поди, в жизни не видали».
Обкапывая хилую яблоньку в саду, ударил по желтой глыбе земли, посмеялся:
— Супесь. Ну, что эта земля родить может? — с укором и жалостью поглядел на хозяйку. — Камни мягкие, ножа поточить не на чем.
Варвара сердито оправдывалась:
— Люди-то живут. И — ничего, с голоду не умирают. Видать, деды наши были дурнее ваших и не пошли вниз, к Дону.
С того дня хозяйка как-то вопросительно стала поглядывать на постояльца. Когда он чем-то был недоволен, — ушибал больную ногу, не находил нужного инструмента а сердился, — в глазах ее вспыхивал испуг. Она начинала суетиться, что-то искать, говорить угодливо, шепотом. И просила: «Не серчай. Не надо».
Чем реже отзывалась боль в плече и ноге, тем неодолимей тянуло Игната домой. Увидал во сне свой хутор, станицу, родную Ольховую. Катится она, волнуясь и вспениваясь, мимо хуторов и станиц. Склоненные ракиты и гибкая белая тала полоскают в ее волнах ветви, серебрятся крутые ковыльные прибрежья. Проснулся, вышел к колодцу, сел на сруб. Во рту пересохло. Припасть бы к родной Ольховой и пить, пить… Хотел было ночью сбежать тайком, воровски, в чем есть, но не мог. «Тяжко мне будет с нею. Надо уходить, иначе не уйду потом…» — решил он про себя. Намеревался сказать не раз, да все ум хватало духу, слона застревали в горле. И однажды за ужином, не глядя хозяйке в глаза, низко опустив голову, начал: