На сараях и погребах лазаревцы срывали замки и хватали все, что в потемках попадалось под руку: капусту, свеклу, репу… Угоняли телят и коров, резали в садах у Ольховой.
«Такая же шайка, как и кулагинская, — думал Назарьев. — Добровольческую армию разметали красные, а Лазарев хочет что-то сделать с горсточкой людей. Не далеко Лазарев глядит. А людей ему не жалко — ни своих, ни чужих. Лишь бы покрасоваться, погарцевать, да власть свою показать, да вдоволь напиться и пожрать. Какой же это защитник отечества?»
Силантий все-таки выследил Кононова. Приехал Арсений на ночь в хутор одежонку сменить, родителей повидать. Лазарев влетел в Дубовой вечером с отрядом, окружил дом Кононовых, Поднялся по ступенькам крыльца, грозно позвякивая шашкой.
— Ну? Поговорим? — крикнул Лазарев с порога, распахнув дверь ногою.
— Заходи, — разрешил оторопелый Арсений, расчесывая мокрый чуб.
— Помылся? Хлопот меньше — не купать.
Безоружный Арсений стоял в белой рубахе в зале.
— Предатель казачества! — рявкнул Лазарев. Он держал в руках по нагану, на правой подрагивала плеть.
— Молиться, большевик, будешь? — крикнул, багровея, Силантий.
Побледневший Арсений кивнул коротко, стал приседать, и вдруг прыгнул на Силантия, впился пальцами а его багровую шею. Лазарев, падая, изловчился и выстрелил Арсению в грудь. Арсений, умирая на теле бандита, коченеющими пальцами сжимал его горло.
— Ха-а… А-а… — хрипел Лазарев, глядя в налитые ненавистью, неморгающие глаза Арсения. Дрожащего и обезумевшего от страха, бандиты выхватили Силантия из-под умирающего Арсения.
— За мной! — рявкнул Силантий и с крыльца сиганул в седло.
— Убили, убили, — заголосил Жора Чуваев и, обхватив голову руками, понесся вдоль по проулку к берегу Ольховой.
Игнат после известия об убийстве Арсения не мог усидеть в комнате. Мерил скорым шагом сад, ходил к берегу и все спрашивал: «Как же это — убить своего?»
Не был Арсений ему другом-товарищем, сподвижником в ратном деле, даже не пахали на одном поле, а было очень жалко Арсения, больно за него, обидно и прискорбно за то, что казак на казака с шашкою пошел.
Хоронили Арсения через два дня все окрестные хутора. Одни помнили его как курсанта-юнкера, красавца и ловкого парня на скачках и на косовице, другие уже знали Арсения как комиссара отряда красногвардейцев.
Гроб поставили на подводу. В цветах утопало красивое бледное лицо Арсения. Длинною вереницею растянулась похоронная процессия. Впереди — приехавший из станицы председатель Совета, рядом с ним — сослуживец покойного, при шашке в рубахе защитного цвета и галифе. Двигался он медленно, заложив руки за спину. Длинная черная прядь волос свесилась набок грачиным крылом. Поодаль от них за гробом семенил коротконогий поп. За ним дядя Никита Казаркин с выструганным крестом.
Бабы шумно сморкались, вздыхали, перешептывались. Игнат шагал за дядей Никитой, изредка взглядывая на пахнущий смолой крест.
— Никого из служивых так жалко не было, как Арсения, — вздохнул Казаркин. — Эх, ну зачем так?
Ему не ответили.
Отец Арсения брел сгорбившись, низко опустив голову. Поговаривали, что он давненько хотел встречи сына с Силантием — намеревался помирить былых друзей, наставить сына на истинную дорогу. Сторонкою, плотной кучкой, приминая высокую сивую полынь, шли парни и девчата. Впереди всех с развернутым красным знаменем широко мерил бездорожье степи Ермачок, рядом с ним — Демочка. Кучка парней и девчат то приближалась к подводе с гробом, то отставала. Ермачок, приостанавливаясь, суровым взглядом окидывал длинную вереницу хуторян, будто выискивал убийцу.
В самом хвосте плелись Деян-образник и Сысой, меж ними вихлялся Жора Чуваев.
Много повидавшие на своем веку крови и смертей, казаки и казачки были ошеломлены и удивлены случившимся, не могли они согласиться с тем, что из жизни уходил их молодой хуторянин, смелый казак, что один из немногих отважился пойти против воли отца и деда.
— Жить бы ему да жить. Молодой, здоровый был…
— Не будет в жизни счастья убивцу.