— Как можно убить безоружного в доме родительском? Ну, ежели б на позициях — другое дело.
— Крах, свой Лазарев чует, потому и озверел.
— Мигом все случилось, — всхлипывая, рассказывала соседка Кононовых, что пришла в тот вечер поглядеть на служивого. — Закричал Силантий что-то про власть, про казачество, да так, что аж стекла зазвенели, лампа от страху прижмурилась. Ну, а потом энтот бандюга и стрельнул Арсению в грудя. Прибег Никита Казаркин скандал уладить, да припозднился…
На кладбище православных тянулись староверы и отщепенцы и вовсе безбожники, бедняки в полатанных рубахах, босая ребятня и домовитые хозяева. Горько пахло отсырелой за ночь полынью. Над Красноталовым бугром ворочались багрово-черные тучи, предвещая дождь.
— Вчера в Москве в Ленина стреляли.
— Ну?
— Человек приходил из станицы, сказал.
— Ну, и как он, Ленин?
— Поранили.
— Во, гады ползучие, не дремлют. Может, это немцы в отместку за посла своего?..
— В Москве нынче хватает и таких, что позлее немцев, вроде бандюги Лазарева.
В самой Москве, как на донских хуторах и в станицах, не утихают бои… Игнат впервые пожалел, что ни разу не поговорил с Арсением. Уж он-то что-нибудь знал про Ленина, если пошел за ним. И вспомнились беззаботные по вечерам игрища. Арсений сидит на каменной стене, поглядывает с улыбкой на хуторских парней а девчат, и сам будто всего-навсего хуторской парень, какой втихомолку невесту себе приглядывает. А в ту пору он, должно быть, не об этом думал…
Шуршала, потрескивала под ногами полынь, донник, колючий татарник, постукивали колеса подводенки. На Красноталовом бугре в густой зелени кустов забелели платки — станичные бабы сверху глядели на молчаливое многолюдное шествие.
Игнат не понимал, что же толкнуло Арсения к красным, к чужакам, к мастеровому Дмитрию в пристяжку, Арсения, который состоял в родстве с окружным атаманом, Арсения, грамотного казака, какому завидовали хуторские парни, глядели девчата с вожделением на золоченые пуговицы и яркие погоны его дорогого юнкерскою мундира. И вот так погибнуть от руки станичника, погибнуть зазря.
А может, и не зря?.. Может, Арсений что-то в жизни видал дальше, знал больше? Не шуточное это дело — пойти против воли деда, отца, поверить другим чужим людям, отречься напрочь от того, чем жили десятки лет деды и прадеды Кононовых.
Непонятно, во имя чего и как отрекаются вот такие, как Арсений, от крови своей (новая власть забудет о его дедах и прадедах), лишаются земли и лугов (за них денежки немалые плачены), отворачиваются от почета и уважения. Непонятные, загадочные люди.
Вдруг из краснотала, шелестя ветками, выскочили вооруженные верховые — человек сорок, на взмыленных конях. В первом всаднике, склонившемся к гриве коня, Игнат едва признал Силантия Лазарева. Шагах в десяти от подводы Силантий поднял голову, натянул поводья. На щеке его розовел свежий надрез — след легкого удара саблей или ножом. На грязном левом плече трепыхался уцелевший полковничий погон. Над толпой прошелестел шепоток и затих. Остановились. Лазарев прохрипел:
— Снимите гроб. Попрощаюсь я…
Никто не двинулся с места. Лазарев тяжело слез с коня, — спешились и его верховые, сняли фуражки, — сутулясь и боясь глядеть на людей и убитого, Силантий нетвердо, враскачку направился к гробу.
Игнат искоса глядел на багровое ненавистное лицо. Напружинился, как бывало парнем перед дракою в престольный праздник. Вот он, убийца своего однокашника, вешатель и грабитель хуторян, идет прощаться и просить по обычаю прощения. Ничем не искупить ему вины своей, ничем не смыть с рук своих кровь убитых из маузера и зарубленных шашкою. И вдруг будто кто выпихнул Назарьева из толпы — он, крепко сжав кулаки, зашагал навстречу Лазареву — широко, ровно, будто сажени на меже отсчитывал. Предводитель потрепанного отряда остановился резко, как перед выросшею стеною. Вскинул голову, отшатнулся слегка, разглядывая отважного незнакомца. Сошлись на переносье белые брови, задрожали губы. Искривилась ссадина, засочилась кровь. Маленькие глаза стали злыми, колючими. Толпа оцепенела — ни звука, ни шороха. Вот сейчас… вот… Игнат согнул руки в локтях, готовый кинуться на Силантия, вцепиться в горло. Он почувствовал, как занемели его пальцы. Лазарев ухватился за эфес шашки, потянул ее из ножен, на миг застыл, рука его ослабла. Шашка скользнула в ножны. Повернулся неуклюже. Игнат пристально глядел в его серый затылок, пока Силантий не воткнул носок сапога в стремя.
Вздохнула оцепенелая толпа, обмякла. Застукотела подвода.