Неделю стонал и скрипел крыгами ледоход. Звенели мутные ручьи, сбегая к затопленным вешнею водою левадам. Над полями под жарким полуденным солнцем заклубился пар. Хуторяне выходили за крайние хатки, на степь глядели, на солнышко — не пора ли сеять? В один из теплых дней вывезли в поле самого старого и опытного хлебопашца деда Казаркина. Подмогнули с подводы слезть, взяли под руки, к пахоте подвели. Старик, став на колени, сдернул кепку, взял комок земли, к темени приложил. Подумав, решил вслух:
— Пора. С богом!
Потянулись хуторяне в поле. На проулках, оставляя вилюжный след, засвистели немазаные плуги. В ярких завесках и легких платках вышли проводить хозяев девчата и бабы. Как в престольный праздник, высыпала на проулки шустрая детвора и веселой оравой шла до первых загонок. Ярконакрашенный и возбужденный шнырял между подводами Жора Чуваев.
Игнат стоял на крыльце, взглядом провожая хлеборобов. Живет на хуторе он четыре года. Со стороны поглядеть — вместе он с хуторянами. По вечерам сиживает на завалинке, в разговоре поддакивает, ходит по тем же проулкам, что и все. Здороваются с ним, кое-кто заходит про жизнь потолковать. Будто со всеми Игнат вместе — и все-таки один. Один.
— Жора! — закричали неподалеку ребятишки и пробудили Игната. — Это ты украл у вдовы Парани иголку без мочки?
Жора схватил камень, швырнул в ребятишек.
— Жора! У бабки Настасьи нынче поминки!
Чуваев улыбнулся, выхватил из кармана ложку.
С обедов и поминок он возвращался с раздутыми карманами: сердобольные старухи запихивали пирожки и пышки. Но Жора не забывал и своего нового хозяина — Деяна-образника. Крепкий, сутуловатый, по вечерам вышагивал он по Назарьевскому мосту в станицу, возвращался с сумкой под мышкой. Вечером Сысой Шутов орал:
— Жора! А ну-ка, запузырь страдовоху! Про коммунию! Ну-ну, забыл, что ли?
Чуваев озирался пугливо, в жалкой улыбке дергались его губы. «До чего довела война человека, — жалел его Игнат. — А ведь был такой, что и на козе к нему не подъедешь».
Комсомольский вожак Ермачок и его дружок неразлучный Демочка по вечерам собирали в Совете парней и девчат — при закрытых дверях решали, как встречать день Первое мая. Шум не смолкал до полночи. Еще бы: день этот будет необычным — первый день пасхи приходится на Первое мая. Ермачок побаивался — не загуляли бы сынки кулаков на хуторе и от имени комсомольцев не натворили бы гадких дел. В пространном письме из района четко говорится о проведении предстоящего праздника: ни в коем случае не оскорблять чувств верующих. И примеры приводятся из былого. В прошлом году станичные парни из домовитых семей накрасились, напялили на себя ободранные шубы, лезли на церковную ограду, выли по-волчьи во время богослужения и выноса из алтаря плащаницы. А влетело за такие проделки комсомольцам от стариков и партийцев.
Порешили было комсомольцы сделать праздничный день рабочим, ударным.
— С утра до вечера будем в поле!
— А без нас на хуторе хозяйновать будут, — возразил Демочка.
— Воскресник! Сделаем воскресник! Порубим лебеду и колючки на проулках!
И тогда, стращая молодежь, поползли по хутору диковинные рассказы. Говорили, будто в прошлом году на соседнем хуторе на первый день пасхи строптивая комсомолочка ослушалась отца с матерью и помыла голову. А на другой день полысела девка и удавилась с горя. Будто в одной станице молодожены отделились от родителей и строить свой дом порешили. Приглянулся им крепкий кирпич церковный. И в пасхальные праздники отважились молодые — начали ночью выковыривать по кирпичу, разбирая церковь. Обвалилась стена и задавила молодоженов. Похоронили обоих. Бог, он все видит.
Не согласился с таким предложением и Ермачок.
— Нельзя. В каждом доме скандал могет быть, — сказал он. — Будем дежурить с вечера до рассвета.
…Лето было жарким. С юго-востока беспрестанно дули горячие суховеи. В белесом небе много недель подряд не показывалось ни одного облачка. Попеклись, почернели на корню недозрелые груши и яблоки, желтые листья свернулись в трубки. Земля потрескалась. Во дворах, что раскинулись ближе к Красноталовому бугру, высохли колодцы. Серая пыль клубилась над хутором.
Едва улеглись волнения после закона о продналоге и праздника Первомайского, как в каждом курене со страхом стали поговаривать: хлеба горят, как зимовать будем? Пригорюнились все от мала до велика. «Быть голоду», — ужом поползла черная пугающая весть по проулкам.
Станичный священник не один раз служил молебен в степи, дождя просил. Падали набожные на колени, молились, касаясь лбами сухой потрескавшейся земли, а небо по-прежнему было белесое, выжженное.