Уходили, забывались тяжкие голодные дни, как забывается в суете и хлопотах страшный сон.
Застукотели по дорогам груженные зерном подводы — красные обозы, повезли хуторяне с ближних шахт уголь. Захлопотали хозяйки у прилавков ларьков, на базарах.
Диву давались хуторяне, оглядывая прилавки, где можно было купить все от ржавого гвоздя и пуговицы до расписного ковра и серебряной посуды. Будто все это, заполонившее теперь прилавки, долгое время лежало в глубоких погребах и ждало своего часу. Остро запахло нафталином и застарелой кожей. На проулках валялись изъеденные мышами чулки и тряпки. Три дня кряду под Красноталовым бугром тлели подожженные, побитые молью дорогие тюки материи, какие берегла тихая старуха в тяжелых окованных сундуках и теперь спохватилась, торгануть было вздумала.
По вечерам опять зазвенели песни на середине хутора, скликая парней и девчат хриплой музыкой, завертелась карусель. Расчесывая бороды, выползли на свет божий старики, плечи расправили. Стряхнули с плеч пыль дальних дорог присмиревшие есаулы и сотники — все те, кого Назарьев редко встречал да и забывать начал.
Как-то вечером на подворье Шутовых вспыхнул высокий костер — старый Шутов, долгие месяцы пролежавший в гробу, накрывшись шубою, выпростал ноги, отпихнул сиделку — Жору Чуваева, облил гроб керосином и под крик и хохот дружков поджег его.
Будто по петляющей, изъеденной рытвинами дороге разношерстным, разноголосым обозом громыхала жизнь мимо Игнатова подворья.
От соседей и Пелагеи узнавал Назарьев, про что говорили на лекциях, о чем митинговали у Совета. Отрешенно и как о чем-то далеком и стороннем слышал от жены, что в клубе была «переживательная» постановка «Ночь перед судом», что ребятишки читали стихи «Молот и винтовка», и как потом парни и девчата поднялись и запели «Интернационал». Как о чужом выслушивал Игнат новость о Демочке — парнишка ходит на занятия в ликбез и что в «Неделю пахаря» со своим погонычем поднял зяби больше всех, и за это ему дали красный флажок. «Не работают, а балуются на земле», — досадовал Игнат. Изредка он проходил мимо Совета, и рябило в глазах от плакатов «Долой трехполье», «С поздним паром промаешься даром»…
Как-то из интересу заглянул Назарьев в хуторской клуб, что разместился в бывшей атаманской управе и в каком нередко светились окна до полночи. Народу было полно: сидели на полу, на широких подоконниках. У входа топтался Жора Чуваев.
— Дяденька, пусти, — просился он.
Игнат прислонился к косяку двери. Свои хуторские ребята постановку делали. И — Демочка с ними. Везде пастушонок поспеть хочет.
Казарочкина братишку — узнал его Игнат по сутулой спине — одели в черный костюм, сапоги хромовые — поди, первый раз в жизни так вырядился. Жениха он представлял, Урожая, что сватался за Пшеницу — молодую светловолосую девчушку. Раскланивался перед нею жених да все слова ласковые говорил, как ладно будут они жить-поживать. А сваты: Подсолнух — Демочка, на голове которого желтели лепестки, Кукуруза — тонюсенькая девчонка в длинном зеленом платье. За ними — мелкота всякая: картошка, капуста, морковка — ребятишки-школьники в зеленых и красных одеждах. Подсолнух под тихие переборы гармоники выхвалялся:
Из угла вышла высокая, как на ходулях, худая фигура в полосатом платье. «Чересполосица», — зашептали хуторяне. Урожай топнул ногою, ощетинились сваты, и Чересполосица, зло озираясь и горбатясь, скрылась за ширмой. Кукуруза поклонилась Пшенице и, пританцовывая, пропела:
Гармоника пиликала, то затихая, то рыча. Хуторяне хлопали в ладоши. Из другого угла, пуская изо рта дым, шевеля скрюченными пальцами, вывернулась Засуха. Под мышкой у нее — веник из колючки, за поясом — пучки сивой полыни. Сваты встали рядком, не давая расстроиться сватовству.
— Гоните ее! Гоните! — закричали ребятишки, что сидели возле сцены.
Посмеялся Игнат над постановкою, а потом осуждающе подумал: «Раньше цыгане да хожалые бедные артисты представляли, а теперь сами хуторяне кривляться начали. Чересполосица… Это, стало быть, земля на узкие ланы поделенная. Нет, не ради шутки над этим насмехаются».
— Смычку устроили, — смеялся Сысой, рассказывая про заводских слесарей, что приехали помогать коммунарам чинить жатки и плуги. — Один сомкнулся так, что со вчерашнего вечера от Настасьи рыжей не выходит. Солнышко припекает, а он все смыкается. Работнички. Весело живем. Раньше к нашим девкам из хуторов по одному, по два ходили, а теперь — табуном.