Слыхал он про угольные шахты еще с детства. Где-то далеко за Белым колодезем, за высоким бугром есть глубокие шахты-ямы «Ольга» и «Мария» — так, именами любимых дочерей, назвал их хозяин, — со дна этих шахт и вытаскивают на свет божий черные сверкающие глыбы. Отец привозил издалека на подводе щедро оплаченный горючий камень. Носили его ведрами в сарай и прикрывали рогожей. Расходовали только в крещенские морозы, когда уж не обойтись было бурьяном, красноталом и кизяками.
Говорил, бывало, отец, тихо, как о чем-то запретном, что достают уголь из-под земли, волокут его на салазках по темным и узким норам. Игнату казалось, что делают это каторжники, люди, обреченные на смерть за грехи тяжкие перед царем и перед богом. Теперь он сам зло рубал обушком холодно поблескивающий от робкого пламени лампы-шахтерки угольный пласт.
Трудно приживался Назарьев на новом месте. Ему часто казалось, что за ним наглядывают со стороны — как он, чужак, старается в деле? Ждал упреков, понуканий, а может, и насмешек. А над ним никто не подтрунивал, когда он в скоростной клети хватался в темноте за чье-то плечо, или, выбившись из сил, не мог поднять обушка… Никто ни в чем не упрекал и не поторапливал. «Ничего, втянешься», — подбадривали горняки.
Не мог он свыкнуться в первые дни с тем, что рабочие ни перед кем не ломают шапку, не заискивают. Эти дюжие и крепкие ребята — должно, дети шахтеров, — ходят как-то даже особо — вразвалочку, по-хозяйски, не шарахаются начальников, говорят громко, без оглядки. Никто никого не подсиживает, один другого не боится. В магазинах продавцам не кланяются, а требуют, в случае непорядка — выгнать грозятся. Все эти люди пришли в штреки и лавы по доброй воле, никто из них не осужден за провинности. Всяк, кто спускался в шахту, — главный инженер, горный мастер, — был ровен с рабочими и не высказывал превосходства, не козырял тем, что он начальник. Нравился Игнату порядок — никто не отлынивал от дела. Каждый торопился время под землей не проводить зря. Работали слаженно. Один крепил штрек, другой кидал породу в вагонетки, третий бурил, готовя отверстия-бурки для взрыва каменного целика. А если кто вознамеривался схитрить, отсидеться возле девок у насосов, так про это говорили в глаза, не дожидаясь собраний. Хочешь — делай, не хочешь — уходи из бригады. Оказывается, есть люди какого-то другого покроя — живут и не боятся жить на земле. Какие-то особые люди, непохожие на хуторян. Вот такие-то отчаянные и смелые небось и власть спихнули.
Игнату советовали или помогали ему, но никто потом об этом не напоминал и о магарыче не намекал. Должно быть, опасный труд, особые — под землей — и в то же время одинаковые для рабочих участка условия скоро сближали людей; грубовато, но откровенно и тепло принимали они смельчака, рискнувшего делить с ними радость и горе.
Игнат вспоминал своих хуторских коммунаров. У них порядки должны быть похожими на шахтерские — у всех одно дело, одно поле, общая забота… Нет, далеко коммунарам до такого порядка, поучиться им надо у шахтеров.
Приглянулся Игнату кудрявый плечистый и веселый парень Елисей, сын погибшего в лаве шахтера. На нарядах он выходил к столу начальника участка и дерзко говорил:
— Порожняк дают не вовремя! Крепежным лесом не обеспечивают! Ты план хочешь сорвать? Вторую пятилетку? Затормозить стахановское движение? Мы тебе доверили, так не марай пролетарской чести, а не то…
— Верно говорит! — кричали рабочие. — А почему мыло не дают вовремя?
— В бане с горячей водой перебои… — упрекнул партиец Петр Хомяков.
«Вот как тут, — сидя на задней лавке, восхищался Игнат. — На чины не глядят. Да, такие зубастые ребята, как Елисей, за себя постоят. И других в обиду не дадут».
В стенной газет «Холодный душ» комсомольцы нарисовали заведующего складом с огромным красным носом, обросшего, с бутылкой в руке. Поглядывал на газету плюгавенький и жалкий заведующий, плечами пожимал, оправдывался, заглядывая ребятам в глаза, но сорвать газету не осмеливался.
Елисей не ходил, а бегал по подземелью, мелькнет его шныряющая лампочка и исчезнет в поворотах кривых штреков. Ловкий он парень, при силе незаурядной. В шахтерском клубе, не похвальбы ради, он ловкость и силу свою показывает — ходит по сцене на руках, бросает и ловит пудовые гири, как мячики. Из зала кричали: «Елисей! Молодец!»; «Елисей, не подкачай!» Проходчик улыбался, кланялся.