…По осени облюбовал Игнат за поселком в пологой балке редкий ракитовый лесок. В вечер, когда у клуба начинала громыхать музыка, он уходил к леску, на поляну. На поляне лежали камни — крепкие, угловатые, поросшие зеленым мхом, будто обтянутые зеленым бархатом. Камни те в начале двадцатого века выкорчевали из земли подневольные люди, что, гонимые голодом, искали прибежища на вольной донской земле. Они лезли в шахты-норы и каменные карьеры.
На серых глыбах камней, бывало, усаживались работяги в полдень, развязывали тощие узелки. Ели, отдыхали в тени после изнурительной работы. На середине полянки на огромном камне усаживался десятник, он давал наряды, оглашал штрафы. Каменный карьер давно укрылся, камни остались.
Вскоре на эту поляну стали приходить рабочие-шахтеры, проводить маевки. На деревцах леска затрепыхались красные флаги. На огромном камне усаживался самый старый рабочий или гость из города от заводских или фабричных и говорил о рабоче-крестьянской правде, о хозяевах заводов, фабрик и шахт. И как только рабочие узнавали о наскоке полиции, камни тотчас выкладывали высокой полудугой-стеной и швыряли из-за стены камнями. Из-под земли пришли камни на службу революции. По́том и кровью поливали эти камни рабочие.
Игнат об этом не знал. Ему нравился этот тихий уголок, эти будто обтянутые зеленым бархатом камни: вечером эта поляна напоминала Назарьеву место былых хуторских игрищ.
Игнат иногда надолго уходил в сладостные воспоминания и, глядя на степь, улыбался, видя перед собою шустрого в деле отца, ворчливого деда, суетливую мать.
…Игнат на мельнице у бурлящего рукава Ольховой. Гудят монотонно жернова, у подвод лежат быки, стучат копытами кони.
Клокочет, вспенивается вода в старинной каменной запруде. Приходят мальчишки с удочками, засучив штаны, ловко прыгают с камня на камень, усаживаются на камнях-стульях, разматывают леску, удят на бурунчиках голавлей и ершиков.
С трех сторон мельничный двор обступают старые разлапистые вербы, с реки — густая белая тала.
В полдень к мельнице приходят женщины с мешками и сумками под мышкой — жены лавошников, учителей, лекарей… Каждой хочется испечь из свежей муки блинов, сварить вареников. В дни помола завозчики щедры, продают муку не торгуясь. Одному надо купить рубашку, другому приглядеть хомут или плуг, а третий встретил дружка или кума с дальнего хутора, с которым не видался с самого рождества Христова. Возьмут они винца или самогонки, сядут на берегу в лопухах и за то, что управились рано с уборкой хлеба, за то, что встретились, выпьют, закусят, и пойдет интересный задушевный разговор. Похвалятся и пожалуются друг другу, вспомнят молодость, службу, войну, позубоскалят и словцо крепкое не обойдут. А то под неумолчный шум воды на гребле и под кваканье лягушек затянут друзья песню.
Благо, нет жен рядом, одернуть некому. И так сидят дружки до сумерек, пока не позовут их хуторяне грузить мешки.
Пронзительный паровозный свисток, рычание грузовиков вдруг безжалостно обрывали сладостные воспоминания. Поднимался неохотно шахтер и брел к шумному бараку.
…Всякий раз трудно засыпал Игнат, за окном чихал паровоз, лязгали буфера вагонов, надсадно стонал гудок. К шахте, гремя порожними вагонами, подкатывал поезд, называли его «козой», а вот когда он тянулся в гору с углем, постанывая и посапывая, его называли почему-то «пчелкой».
Все чаще виделась Игнату во сне станица, раскидистый дуб у Назарьевского моста, Любава… А как-то после нелегкой смены увидал дивный, красивый сон. Стоит он на Красноталовом бугре… Слева — белая, заснеженная Ольховая. На Высоком броду — горбатый пешеходный мостик, похожий на длинную застывшую гусеницу. Огромный хутор, рассеченный надвое укатанной поблескивающей дорогой с убегающими от нее кривыми переулками — будто огромная новогодняя елка, в ветвях которой дрожали яркие огоньки. «Диковинно, — думал Игнат, — ведь такую красивую елку я видел парнишкою в доме начальника высшего начального училища. И не вспоминал будто про нее. Не до елки с игрушками… Эх, не так-то просто забыть, вытравить из души хутор, станицу и все, все…» Две ночи подряд видал во сне резвые табуны коней-неуков. «К чему бы это?» — размышлял Назарьев, оглядывая голые стены комнаты.
А вскоре одно событие ненадолго окрасило сумрачную жизнь Игната, и душу разбередило — проведал Назарьева братишка Демочка.
Шагнул он в комнату тихо, оглядел кровати, узнал по черному, жесткому чубу брата, потянул с него одеяло:
— Братка!
— О, братишка! Демьян? — Игнат глаза протер. — Вот чудо-то… Хе! — сбросил одеяло на спинку кровати.