— Чего ж… учись. Да потом не дави… своих. Понял?
— А директором на курсах Митрий Каретников. Встретились.
— Вот как!
— Признал меня Митрий. Смеялся.
— Смеялся? — Игнат посмурнел. — Это отчего же?
— Да он так… игрища припомнил… Как мы его чучелом пугали, на ходулях шастали.
Шахтер долго и молча глядел в окно.
«Опять про него… осточертело…» Игнат налил в стаканы, сказал глухо:
— Ну, они в кровь бились за то, чтоб должности захватить. Эх, погляжу я, и обидно мне становится: неровно радости и беды на народ поделены. Как говорил дядя Аким, одни скачут, а другие плачут.
— Верно, читал я на днях в газетах — так в Германии бастуют: безработица. В Англии четверть населения голодает.
«Ишь куда хватает, — подивился Игнат. — Грамоте обучился пастушонок. Вот так, и при деле вроде. Это я как квартирант у этой жизни».
— Ехал бы ты домой, братка. Зачем тебе хрип под землею гнуть? А какие люди тут? Небось со всей земли?
— Всяких я повидал — и татар и калмыков. Один аж из Молдавии прикатил. Ем с ним за одним столом. И — ничего. Люди — добрые. За прошлое в глаза не ширяют, работал бы хорошо. Как-то без денег я оказался, а калмычонок заприметил — в столовую не хожу. Родным деньги не послал, а мне взаймы дал. От кого не ждал, тот и подмогнул, уважил. Ежели кому надо обнову купить — гуртом идем, выбираем, советуемся. Если кому гостинец — посылку пришлют — все едим. Я-то поначалу все один, один. Ребята коситься начали. Не годится, мол, так, рабочий класс — дружный. Ничего, не ругаемся, не деремся.
Посовестился Игнат рассказать, как он вышел однажды в ночную смену, а в карманах штанов оставил купленный по дороге кусок домашней колбасы. Выехал утром из лавы, снял шахтерки, помылся, а штаны-то его крысы проели так, что целыми лишь штанины остались. Дневать бы Игнату в бане на голой лавке, а вот молдаванин мотнулся в общежитие, принес новехонькие штаны. Выручил. Так ведь не взял их обратно. «Носи, говорит, это подарок донскому хлеборобу от молдавского крестьянина».
— Я адрес не знал, а то бы посылочку… — потупя взгляд, проговорил Демочка.
— Не надо, не голодный я.
— Рыбки вяленой… Ребят угостишь.
— Читал я в газете про наш район, да толком не понял, что с нашими хуторскими ребятами случилось?
— А-а… Дело такое. Поехали наши хуторские артисты выступать туда, в глушь, где паровозного гуду пока не слыхали. Ну, постановку сделали, ночевать остались: ехать в ночь далеко. Сын вдовы Конопихиной Никитка пошел провожать девку — секретаря комсомольской ячейки. Шутковал с нею, потом руку за пазуху запустил, а там — крест в ладошку. Утром Никитка ребятам рассказал, а те — к секретарю партийному. Девка испугалась и, чтобы оправдаться, шум подняла — мол, дубовской парень хотел меня вчера сильничать. Не удалось, а теперь поклеп возвел. Приезжал потом человек из редакции.
— Пошумели.
— Было малость. Дознались, что она за птица, секретарь комсомольский.
— Про меня тоже недавно в шахтерской газетке писали.
— Ну? — Демочка подался вперед, рот открыл.
— Хвалили. Передовиком назвали. Чудно.
— Соскучился по дому-то?
— Да, хотелось бы, но погожу…
Демочка высыпал из кошелки каленые подсолнечные семечки. Игнат улыбнулся, сгрыз с десяток и ощутил с детства знакомый приятный вкус душистых семечек. Мелочь вроде — семечки, а вот и они о давнишнем напоминают — об игрищах, провожаниях… Вечера не проходило без семечек.
Соскучился Игнат, конечно, и по степи, и по Ольховой, и по утреннему петушиному крику, да вот не хотелось вдруг сознаться в тоске своей, не хотелось расстраивать себя на глазах у братишки.
Сдерживал Игната и расчет: деньжонок надо бы заработать, чтоб как можно дольше ни перед кем не ломать шапку.
Провожал братишку угрюмо, просил передавать поклоны.
— Пелагее гостинец бы какой… — начал было Назарьев. — Да чего ей с шахты… Угля ить в карман не сунешь. Поклоны передавай…
Демочка взял с тумбочки поблескивающий черный кусок угля, повертел в руках. Взглянув вопросительно на брата, завернул кусок угля в носовой платок.
— В школу передам, — пояснил Демочка.
Расстались за поселком.
«Не такой Демочка, — размышлял Игнат. — Раньше был ласковей, а теперь… Похвалиться хочется и как бы побаивается про свои дела рассказывать. Он — уживется. И то хорошо, что из нужды вылез».