Казарочка захмелел, в рассуждения кинулся:
— Обгляделся я в этой жизни и скажу по правде — понравилась она мне. По душе пришлась. — Щеки его лоснились. — Дали бы мне теперь сто десятин земли и тягло самоновейшее — не взял бы. Нет. — Он рукой махнул так, будто от кого отпихивался.
— Ну?
— А мы и не дадим. Ты рот не разевай.
— Я к примеру сказал… Ей-богу, не взял бы, — клялся Казарочка, вытирая рот рукавом. — Хвалиться не буду, а поработать люблю, умею. На своем клочке земли управлялся. А как бы теперь? С машиной? Горючее — надо, ремонт — надо. Да что и говорить. При таком богатстве с голоду бы сдох. А теперь как? Один — пашет, другой — травку косит, третий — ремонт делает, четвертый… И все — в один котел. Каждый, в чем силен, удаль свою показать может. Вот в чем премудрость и выгода.
«Да ты ее, землю-то, и не имел и вкуса ее не понимаешь, — хотел одернуть Игнат Казарочку. — Не терял ничего, тебе и не жалко. Знаешь, что теперь уже и не будет старого порядка. И мелешь языком попусту черт те што. Все лодыри так рассуждают. В колхозе так им легче за работящими спинами огинаться».
— Верно, — поддакнула Фекла. — Это вот казаку и то страшновато, а как вдове при единоличестве? Иди, кланяйся хозяину — вспаши, ради Христа, скоси… А уж я, — Фекла дважды поклонилась на углы комнаты. — Я буду горбить на твоем огороде и сопливых твоих детей обмывать-обстирывать.
— Тебе, такой, я бы за так вспахал. — Казарочка ухмыльнулся, потянулся к Фекле, ущипнул за бок.
— Сиди, куда тебе женихаться… — Председатель поднял руку, притихли гости.
— Давайте выпьем за человека, — тихо попросил Василий.
— За какого?
— За доброго и честного человека на земле. Их много и среди наших хуторян.
Казарочка несколько раз пытался запеть песню, но у него не получалось. Пока он настраивался и тянул «а-а, ой-да», кто-нибудь да забивал его разговором.
— Председатель, мельницу пора переводить на электротягу…
— Овощехранилище перво-наперво…
— Хватит вам в такой-то вечер про мельницы…
— Песню бы… — попросил председатель и, не дожидаясь согласия, негромко загудел в нос, нащупывая тональность, потом запел:
Подхватили песню Казарочка, Демьян Савельич.
Эту веселую песню любил, бывало, дед Игната. Память выхватывала из прошлого близкие сердцу, казалось бы незаметные, события: отец и гости в саду… песни, песни… соседские ребятишки висят на плетнях, раскрыв рты — уж очень слаженно поют гости… жениховские годы Игната, идут ватагою за лазоревыми цветами… завистливые взгляды девчат… скачки за станицею у кургана… ярмарки… А потом… Игнат чубом тряхнул, как бы освобождаясь от воспоминаний. Оглядел хуторян. Да, уж забыл Назарьев, когда он был в такой компании, когда были у него гости. Всякое у него бывало застолье — и бездумно-веселое, и сладко-тревожное, и отчаянно-горькое, и до боли в груди прощальное, а это не было похоже ни на одно из тех. Игнату было легко в этот вечер — не томило душу предстоящее расставанье, не давило на плечи недавно свалившееся горе. И гости собрались за стол вольно. Демочка, будто дирижер огромного хора, увлеченно размахивал руками, председатель был точен и строг в песне. Казарочка, казалось, любовался поющими — он улыбался, растроганный и счастливый. Песня стихла, и за столом зарокотал непринужденный разговор.
— Ты, Казарочка, давай к нам в бригаду. Нечего тебе силосные башни караулить.
— Скоро приду.
— Ты как тот жучок бескрылый, что ждет, когда дунет теплый ветерок и подкинет на новое место.
— Выпьем?
— Погоди, дай поесть.
— Пей, ее, проклятую, не жевать.
— У кого ума много, тому пить не грешно и не страшно.
— То-то, ты себе по полрюмки наливаешь. Понятно…
Тесть сидел на подоконнике, курил. Он набирал в рот дым, раздувал щеки, выпускал дым клубком и из-под синего облачка поглядывал на гостей. Председатель, разомлев, улыбался довольный, встретясь со взглядом Назарьева, к нему подсел. Начал исподволь:
— Почаще бы таких вечеров, а?
— Выпивать надоест. Пробовал я. По молодости.
— Зато будет кому наследство наше передавать. А башенки-то силосные получились. Стоят, красавицы. Спасибо вам. За мной магарыч.
— Я не за магарыч.
— Хотел вот о чем попросить… — Председатель придвинулся ближе, наклонился к Игнату. — Мечта есть — конеферму построить.
— Где же? — вырвалось у Игната.