Главбух вытащил из портфеля авторучку, потом, немного подумав, заменил ее простым карандашом.
— Готов, записую.
— Помечай. Значит так: первый хлыщ — Колокольников. Кхе, кхе. Второй, точ такой же — Горбунов. Ага. Третий — Колосков. Мать его свинарка и пастушка. Четвертый… Щас заправлюсь, — директор, плеснув в стопку из бутылки, залил в рот «жидкое топливо». — Значит, четвертый, — хрипло продолжил он, закусив квашеной капустой. — Хабибуллин — геморрой производства…
— Подожди-ка, — остановил его Петрович. — Ты мне всех работников, что ль, называешь?
— Почему всех? Только подозрительных. Каждый из них проныра, каких свет не видывал. Была б возможность, всех бы уволил.
— Это дальновидно, — пробурчал главбух, продолжая ставить галочки на свое усмотрение.
— Только работать после будет некому. Приходится терпеть, — директор вновь дозаправился и, сунув в рот соленую морковку, хмуро взглянул на подчиненного. Тот чиркал на бумаге, не покладая рук. — Э, э, пупочна грыжа, ты чего там рисуешь? А ну, дай сюда. — Взяв со стола список, он пробежал (точнее, прополз) по строчкам мутным взглядом. — И на кой черт ты здесь Самсонову из отдела кадров пометил?
Уши главбуха порозовели, став одного цвета с глазами.
— Подозрительная она, ненадежная.
— Если мы всех баб, которые тебя послали, будем в подозрительные записывать, то общей тетради не хватит. А ну, стирай ее, живо!
— У меня резинки нет.
— Резинки у твоего батьки не было, когда тебя делал. Быстро три, я сказал!
На дне разрытой могилы лежал труп молодого смуглолицего кавказца. Его темно-синяя рубаха была расстегнута на груди, в левой части которой виднелось небольшое, судя по внешнему виду, пулевое отверстие.
Стоя у кромки ямы, Полынцев старался осмыслить ситуацию. Кто этот странный человек? Но не тот, что покоился внизу, а другой — вскрывающий могилу за могилой, демонстрирующий (кому-то) криминальный характер происходящих событий. Шея обнаруженного накануне старика тоже была очищена от грязи, пулевое отверстие, как и сейчас, сразу бросилось в глаза. Хотел ли таинственный Гробокоп в чем-то убедиться лично, или показывал преступный состав тем, кто появится здесь позже — загадка. Впрочем, как и все, что случилось на острове.
Между тем, солнце уж пряталось за крыши высотных домов.
Рваная тень, отбрасываемая кромкой могилы, заползла на лицо трупа, и на секунду показалось, что рот его слегка приоткрылся. Полынцев невольно поежился. Сразу вспомнился гоголевский Вий. Ночь. Гроб. Воскресшая ведьма-панночка. Хорошо, что поблизости находился молчун-спасатель — все хоть живой человек. О том, что целью поездки был его допрос, как-то само по себе забылось.
Мошкин сидел в кабинете Инны Вишняковой и рассказывал истории из жизни уголовного розыска. Мужчины любят развлекать прекрасный пол различного рода байками. У одних это получается хорошо, у других не очень.
— Но меня-то не проведешь, — махал он руками, добавляя сюжету драйва. — Я-то знаю, что он там не живет. Прихожу, значит, к ним на следующий день и на этот раз представляюсь…
— Сантехником, — зевнув, сказала Инна.
— Нет, хитрее. Мастером по ремонту антенн.
— С твоим-то ростом?
— Ну, да.
— Остроумно.
— Почему?
— Потому что сам, как антенна.
— В смысле, высокий? — осклабился Мошкин.
Инну поражала инфантильность некоторых мужчин. Они, наверное, думают, что, кичась и рисуясь, производят на женщин яркое впечатление? Святая наивность. В таких делах совершенно другая арифметика: чем активнее позерство, тем меньше набранных очков. Когда вам назойливо рекламируют собственную незаурядность, складывается стойкое ощущение, что пытаются всучить дешевую подделку. Скажем, высокий рост — это несомненное достоинство. Но если с ним носятся, как с плакатом на митинге, то сразу закрадывается подозрение. А так ли оно несомненно, это самое достоинство? Тут же вспоминается, что кто-то рассказывал, будто у высоких мужчин слабое здоровье, квелая реакция и, что немаловажно, скромные интимные способности. А это, уж простите, ни одной нормальной женщине не понравится.
— Послушай, Мошкин, — сухо сказала Инна. — Когда один человек рассказывает другому сказки, кому должно быть интересно?
— Думаю, обоим.
— А мне кажется, что в первую очередь, слушателю.
— Ну, и слушателю, конечно.
— Ты считаешь, мне твои байки интересны?
— А что, нет?
— Подсказываю: мне, следователю, — рассказы о своей же работе.