— Но Вы же только что сказали, что этот препарат не вызывает страшных побочных действий, кроме галлюцинаций…
— Да, если на него нет аллергии. Вам известно же было, что Касьяс страдает аллергией на психотропные препараты?
— Что? Вы намекаете на то, что я его убил, зная, что он страдает аллергией на галлюциногенный препарат?
Мужчина в костюме присел и зажёг сигарету. Запах серы разошёлся по всему помещению, и Виктор почувствовал никотиново-смоляной аромат.
Мужчина протянул сигарету Виктору, предлагая тому затянуться.
Впервые после нескольких лет завязки Виктор почувствовал сигарету у себя во рту и, совершив непривычный глубокий отравляющий глоток, ощутил лёгкое головокружение.
— Я не привык намекать. Я лишь говорю то, что вижу. Меня зовут Антон, кстати.
— Я буду откровенным, Виктор Геннадьевич. Я верю, что у вас не было причин травить вашего покупателя, тем более что он должен был вас наградить существенной суммой. Вы бы не стали так рисковать до завершения сделки. Но мы не можем вас так просто оставить в покое, не допросив остальных подозреваемых.
— Но кого вы ещё подозреваете?
— Нам понятно Ваше недоумение, но, видимо, вы молодой пока бизнесмен и не сталкивались с возникающими на вашем пути препятствиями. Мы опросим весь ваш персонал и всех присутствовавших в зале заседания сегодня утром, а пока я не имею права Вас здесь держать. Но попрошу подписать подписку о невыезде из Москвы.
Дежурный проводит вас до выхода.
В комнату вошёл молодой парень в тёмно-синей форме и открыл замок, соединявший наручники со столом. Положив свою правую руку на плечо Виктора, он повёл его из зала допросов.
— Это точно из-за кофе? — успел выкрикнуть Виктор, когда дверь, за которой он только что находился, захлопнулась у него перед глазами.
В маленькой тёмной комнате было жарко и душно. Температура воздуха за окном перевалила за 22 градуса по Цельсию. Но Анна Черчина тряслась и дрожала от невыносимого холода, который бил по её коже, как мелкий холодный дождь. Она сдерживалась от колотившего внутри страха, но в какую-то долю секунды теряла самоконтроль, и её начинало колотить снова. Она боялась замкнутых пространств, её пугала тяжёлая железная дверь, а выхода из комнаты Анна не видела. Её бы спасла сейчас порция самбуки, налитая горящей струной, с брошенными в стакан ароматными кофейными зёрнышками. Руки, которые наливали ей анисовую настойку, были красивыми и мужественными.
В мужчинах ей нравились руки — сильные, крепкие, способные обнять и защитить от несправедливости. Не из-за той ли самой несправедливости она сейчас находилась в этом отвратительном месте? Что она могла сказать, если всё, что слетит с её губ, сулило ей несчастье и безысходность.
Она попросила воды.
И когда ей принесли воду, представила самбуку, которую наливает знакомый ей бармен. Ей же всего двадцать четыре, и она не обязана отвечать за такие серьёзные поступки. Её место в институте, в клубе, за ресепшеном, наконец.
— Что Вы можете сказать по произошедшему? — спросил неумолимо мужчина, допрашивавший недавно Виктора.
В голове завертелись червячки растерянности. Анна опустила голову, стараясь не показывать слабости, и сдержала солёную слезу.
Она отлично понимала, что если она сейчас наврёт должностному лицу, получит привилегию лишь ненадолго, а потом её схватят и повесят ещё одну статью за ложные показания. Она могла лишь чего-то недоговорить, ускользнуть от этого испепеляющего взгляда сотрудника федеральной безопасности.
Она подумала, что сейчас ей так плохо, и это могло бы стать решающим фактором для открытия всех секретов, и больше всего на свете ей захотелось сдать Левина, который не предупредил о таких возможных последствиях. И услышать новость о том, что его посадили. Она не одна во всём этом виновата и не может нести горесть вины на себе, когда тот, кто подвигнул её на это, будет ходить пушистым и незапятнанным.
Но как же её мечта?
Это ведь она подмешала октаболлин в ненавистный ей теперь ореховый эспрессо…
«Я не хотела никого убивать. Я не понимаю, что произошло. Я ничего не понимаю. Я налила совсем чуть-чуть. Я сама пробовала октаболлин. Он безвреден, клянусь… Побочный эффект — слабость желудка. Всё! — прокричала она про себя и закрыла лицо руками, — если б я только знала, я бы никогда, никогда, никогда…»
В комнату вошел светловолосый мужчина тридцати пяти лет. Черчину начинали пугать синие костюмы со знаковыми иллюстрациями на плечах и манжетах. Каждый из сотрудников выглядел суровым и настойчивым. Анне снова стало не по себе.