Нет…это место было явно не для неё.
Когда-то в этом монастыре жил её друг. Попал сюда мальчишкой, совершал послушания по хозяйству на территории, одно из которых было печь просфорки для прихожан и священнослужителей.
Анна подумала о нём в эту минуту и улыбнулась, припомнив, как тот плевался от её подарка — бутылки Кагора.
Оказалось, что священнослужители не выносят вино.
Оно и понятно. Пить его каждый день — кто выдержит.
Именно он и послал её сюда в этот час, когда она поделилась с ним тем, что натворила.
Храм был местом покаяния и освобождения от груза проблем, коих в последнее время у нее прибавилось. Виталий — тот самый друг — посоветовал сходить на исповедь, причаститься.
— То, что ты мне сейчас рассказала, останется только со мной, — ответил он ей на признание в беде, — но если ты не хочешь жалеть об этом всю свою жизнь, сходи покайся.
— Я же тебе каюсь, — ответила Анна. На что мне жаловаться чужому человеку, если я могу поделиться горем с тобой?
Тогда Виталик, как помнит Черчина, промолчал, как если бы обдумывал, что сказать. Хотя ответ оказался куда более прозаичным.
— Мне не положено по сану.
— Не дорос ещё? — перевела всё в шутку она.
— Типа того, — улыбнулся он.
Сложным было не покаяние, но отказаться от машины, которую Анна видела в грёзах; и средств, которые уже были перечислены на её золотую визу.
Она помнит тот вечер. Помнит, как пришла смска, оповещающая о том, что на её счету миллион.
Как же долго она представляла себе тот момент, как, бывало, слезилась от радости, представляя ту картину.
Но всё пошло не так… Все пошло куда более драматично, чем должно было быть. Погиб человек, пропал ребенок… Как же она плакала, рассказывая Виталику, что пропал шестилетний мальчик. Винила себя.
— Как я смогу рассказать об этом совершенно чужому человеку? — насупилась она. Мне в полиции-то будет страшно признаться. А тут что называется добровольно-принудительное.
— Просто думай о том, что поп перед тобой будет не посредником Бога в момент рассказа, а самим Богом. То, что сказала бы наедине с ним, скажи и священнику. Поверь, чего они там только не слышали. Ведь все мы слабы по природе. Все. Но не каждый отважится всё рассказать, переступив свою гордость. Не каждый понимает, в чём истинное излечение. Совесть, она, живая. Понимаешь? Если она мучается, то её надо выпустить наружу.
Аня вспоминала сейчас те слова, а у самой дрожали коленки. Ей было настолько стыдно, что она хотела убежать из храма навсегда. Но в тот момент, когда ей захотелось этого больше всего, она вдруг увидела старичка в чёрной рясе и встретилась с ним глазами.
Тот появился из ниоткуда. Возникнув из вне, он направлялся к Черчиной медленными, спокойными шагами. А когда поравнялся, то рот открылся сам, и девушка осмелилась на разговор с не похожим на других стариком. Длинные, абсолютно белые волосы и такого же цвета кучерявая борода тянулись к груди. Густые, снежные брови почти соединялись в одну широкую полоску, и морщинка задумчивости выдавала две небольшие ложбинки, повисшие над карими глазами. Уже тогда, когда он обратил на неё внимание, она их заметила. Проникновенные карие глаза с гусиными лапками у их основания. И прямой, будто скульптурно вылепленный нос.
Старик замер, когда увидел слегка протянутую к нему руку.
На пару секунд, на мгновение.
Но этого хватило, чтобы девушка собрала в себе силы, чтобы к нему обратиться.
Много раз он видел этот сокрушённый взгляд, когда только в нём одном кружилось одновременно несколько фраз, слов и отрывков. Несколько тысяч раз он уже предполагал, что во взгляде таилась боль и отчаяние, непонимание и желание постичь тысячи ответов. И куда чаще уже знал заранее, для чего человек пришел в храм. Он и сейчас знал, что это белокурая симпатичная девушка, испуганная и загнанная собственными мыслями, скрывала отнюдь не несчастную любовь, потерю близких или обиды. Она совершила то, что нарушало нравственные нормы, а значит, сокрушалась сейчас по той самой причине, что совесть сама взывала к рассудку, сама молила о том, чтобы выпустить наружу то, что казалось самой Анне настолько тайным, что она не расскажет об этом никогда и на за что.
Анна не знала, как её рука в действительности потянулась к худому, слегка склоняющемуся к земле старику. Было в этом что-то загадочное, неподвластное ей. Как и то, что она вдруг с ходу начала рассказывать о своей беде. Речь полилась спокойно и уверенно, без страха и стыда. Как если бы она готовилась к ней долгое время, и вот сейчас, вдоволь натренировавшись перед зеркалом, излагала всё ясно и размеренно, тихо, но с глубоким сожалением. Оно появилось само. Как будучи маленькой, она склонила голову и, боясь встретиться даже взглядом с авторитетной матерью, в возрасте шести лет, тревожилась переглянуться сейчас со стариком.