В Верхнеиртышье евреи отродясь не селились, но даже живя здесь, и имея «круговое зрение» Ольга Ивановна не могла не думать об очевидном: «Как же так, нас сто сорок миллионов русских, да еще в придачу к ним пятьдесят миллионов украинцев и белорусов, да еще несколько десятков миллионов людей других национальностей и все они не в состоянии конкурировать в интеллектуальном плане с двумя миллионами евреев?». Она никогда не была антисемиткой, но сделанные выводы не могли не породить чувства обиды за свой народ, ведь ситуация в поэзии примерно в той же пропорции прослеживалась едва ли не во всех областях интеллектуальной жизни страны. Она понимала, что представители тех народов, которые семьдесят лет назад находились еще фактически на стадии феодализма вряд ли способны, выдвинуть «прорву гениев», даже если отдельные индивидуумы и обладают соответствующими природными задатками. Как педагог она знала, как часто способности остаются невостребованными, мертвым грузом, не развиваются по самым разным причинам. Она искала и не находила причину того, почему ее народ довольно давно уже преодолевший стадию феодализма, и вроде бы имеющий после Октябрьской революции возможность стопроцентно получать образование, этой возможностью пользуется во много раз менее эффективно, чем те же евреи. Нет, это не пробуждало в ней ненависти или неприязни к евреям, но чувство недоумения и даже стыда за свой собственный народ – несомненно, и в то же время рождало вопросы к Советской власти – кому при ней стало «творить хорошо»?
Неоднозначно относилась Ольга Ивановна и к еще одной известной личности. В семидесятых среди поселковых учителей по рукам стал ходить старый еще 60-х годов номер «Нового мира» с рассказом Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Переплетенный вручную в твердые «корочки» журнал передавали из рук в руки. Многие читали просто из любопытства. Когда журнал попал к Ольге Ивановне… Она не могла не восхититься мужеством и гражданской позицией автора, не побоявшемуся написать такое, используя кратковременную хрущевскую «оттепель». Но признать Солженицына большим мастером слова, художником… Ей, влюбленной в прозу Бунина, Солженицын показался напрочь лишенным того в какой-то мере звериного чутья, которым писал Иван Алексеевич. Бунинские «Темные аллеи», «Холодная осень», «Легкое дыхание», «В Париже»… нет, в сравнении с этими рассказами-шедеврами «Одинь день…» ей показался скорее документальной, нежели художественной прозой.