Отношение мещански мыслящих индивидуумов к толпе в любом ее виде: очередь, митинг, тусовка, сборище всевозможных фанов… как правило отрицательное. Эмма тоже плохо переносила толпу, а особенно наиболее часто встречавшуюся в СССР её разновидность – очереди в магазинах. В тот вечер, когда в магазине «давали» венгерские консервированные помидоры «Глобус», она себя неважно чувствовала. С наступлением холодов начала давать о себе знать начальная форма туберкулеза, приобретенная ею на фабрике. А тут еще оказалась последней в очереди, рядом с выходной дверью, из которой тянуло холодом. Она с трудом сдерживала подступающий кашель, и монотонная бабья болтовня ее раздражала. Совокупность данных причин и побудила ее попроситься пройти без очереди. При этом она сослалась на недомогание. Эмма, конечно, не очень надеялась что ее пропустят, а просьбой иносказательно выразила свое недовольство: вы дескать, сюда потрепаться пришли, а мне с вами язык чесать совсем неинтересно. Само собой ей возразили: дети дома не плачут, муж на службе, так что и постоять можешь. Причем сказали довольно таки обидным ерническим тоном, с добавлением околоматерных слов… Эмма обиделась, разозлилась и не сдержавшись сказала то, что с детства было вбито в мозги, сказала как привычный словооборот-паразит, так же как русские используют тот же мат для связки слов. Потом она и сама не могла понять как это krieve cuka сорвалось с языка. Сначала она понадеялась, что ее не поняли, но потом… потом она не на шутку расстроилась, ибо уже от мужа узнала, что ее достаточно быстро и дословно «перевели».
Утром из дома к школьной машине Ратниковы вышли всей семьей. Игорь, дурачась и издавая дикие крики, побежал вперед к машине, делая вид, что не слышит окриков матери.
– Ну что я тебе говорила? – с плохо скрываемым раздражением обратилась Анна к Ратникову. Она как раз приняла свою обычную «королевскую» позу, чтобы под руку с мужем прошествовать по городку, а тут Игорь своей выходкой испортил ей «торжественный выход». – Полюбуйся, здоровый дылда, а орет как дите малое. Скажи хоть ты ему, – продолжала возмущаться Анна.
– Да пусть побесится. Что ж ему теперь за всякую ерунду выволочку делать? – отмахнулся Ратников.
– Сказала, уши у шапки опусти – как об стенку горох…
Люда шла рядом смирно, взяв отца под другую руку. Школьная машина ГАЗ-66 с будкой, в которую уже набились дети, стояла «под парами». Игорь, едва заскочил, успел «порезвиться», из будки послышались слезливые причитания младшего Колодина:
– Чего лезешь… здоровый даа!?…
– Игорь! – рванулась было к машине Анна, но Ратников удержал, крепко взяв жену выше локтя:
– Сами разберутся, не убьет он его. И вообще, это Колодина сейчас должна за своего сына больше беспокоиться, чем ты, а она спит себе.
Сама Анна поднялась в такую рань потому, что уже завтра 17-го декабря ожидался приезд нового комкора, и ей надо было успеть приготовить свой магазин к вероятному визиту «высокого гостя». С этой целью она попросила мужа прислать к ней с подъема в помощь солдата…
Приняв на крыльце обычный утренний доклад дежурного офицера, Ратников уже вместе с ним вошел в казарму.
– Как прошел подъем? – командир задал свой обычный «утренний» вопрос.
– Все нормально, товарищ подполковник, – поспешил ответить дежурный.
– Люди уже умылись?
– Так точно.
– Тогда строй дивизион.
Но умыться успели не все, и полностью дивизион построился только через пятнадцать минут. Ратников говорил недолго, напомнил места работы каждого из подразделений и обязал подошедших командиров батарей проследить за качеством уборки отведенных территорий. Не забыл он и просьбы жены:
– Мне нужен один человек для работы в магазине!
Желающих нашлось немало. Работать в магазине, под началом хоть и почти годящейся им в матери, но сохранившей свежесть и привлекательность женщины, было куда приятнее, чем убирать снег, или чистить дивизионный свинарник. Правда у командирши в магазине особо не посачкуешь, она сидеть не даст, а если ей что не понравится, и не дай Бог командиру пожалуется, тогда точно недели две из самых тяжелых нарядов не вылезешь. Потому обычно в магазин просились работать по-настоящему добросовестные бойцы. И смысл хорошо там трудиться имелся – если командирша оставалась довольной работой помощника, она непременно одаривала его каким-нибудь лакомством типа печенья, конфет или фруктов. «Молодые» на такую работу не вызывались, согласно неписанным армейским законам их ждали другие «ударные» объекты. Но большинство солдат прослуживших год и больше всячески пытались предложить себя, кто по уставному говоря «я», кто по школьной привычке поднимая руку. Ратников пригляделся к строю внимательнее и с удивлением обнаружил, что на этот раз не все «молодые» обреченно «молчат». Некоторые из них, так же как и старослужащие и годки пытались предложить себя для магазинной работы. Еще год назад Ратников данным обстоятельством очень бы удовлетворился: налицо удар по дедовщине, молодые явно не боятся «стариков». Но год назад этого просто и быть не могло, тогда любой «молодой» безропотно ждал куда его пошлют, то есть сегодняшний «старик» год назад пахал, что называется, как папа Карло. Значит, все-таки есть прогресс? Но памятный разговор в квартире холостяков и собственные беспокойные раздумья не дали восторжествовать такой упрощенной легкомысленной радости. Подполковник отчетливо видел, что эти бесстрашные «молодые» все как один с Кавказа. Явно напрашивалось, что борясь с дедовщиной, просмотрели такое явление как землячество. А всю основную тяжесть работы опять готовы покорно принять на себя остальные «молодые». Их, за вычетом кавказцев стало меньше, а грязной работы, так сказать, на душу – больше.