Все три дня в деревне творилось невообразимое. Если бы кто попробовал подсчитать производительность труда, достигаемую в эти дни, когда люди работали сами на себя – не то что западным фермерам, но и лихим энтузиастам-рекордсменам, воспетых в пропагандистском фильме «Время вперед» (дышло им в пасть, творцам производственных рекордов, ради рекордов) такое не снилось. Все хорошие луга уже выкосили для колхозных буренок, и люди метались по лесам и кустарникам, выискивая заранее запримеченные травяные островки. За трое суток хоть тресни, а надо заготовить сена на всю зиму. Задача невыполнимая, но люди работали как заведенные все три дня и три ночи без перерыва, не обращая внимания на погоду, привозя на свои подворья воз за возом, иной раз за многие километры. Однажды, во время такой сумасшедшей косьбы, ошалевший от усталости, со слипающимися глазами от бессонных ночей 15-ти летний Федя чуть не скосил прилегшего покемарить в траве мальчишку лет семи, принесшего еду своим родителям, косившими по соседству.
Деревенские мальчишки и девчонки завидовали тем городским детям, что приезжали в деревню летом на каникулы к своим бабушкам и дедушкам (еще с 30-х много молодых медведцев, спасаясь от раскулачки, голода, местных активистов, подались в города и там осели). Завидовали и красивой городской одежде, а более всего возможности отдыхать в летние каникулы. Федя уже с 12-ти лет летом в каникулы подряжался пасти овец, и в том не было ничего необычного, в те годы в деревне работали все дети после начальной школы. Познав с детских лет всю «прелесть» дармового колхозного труда, Федор твердо решил в деревне не оставаться, и так думал не он один.
Мужчины из поколения отца часто не доживали и до шестидесяти. Коллективизация, война и тяжелый неблагодарный труд без должной отдачи делали свое дело. Люди жили не долго, с ними умирала среднерусская деревня, а молодежь разбегалась кто куда, не желая жить, как жили их родители, не веря, что на селе можно жить лучше.
Ратников стоял у своего крыльца и, взявшись за дверную ручку, отвлеченный бегом мыслей, никак не мог за нее потянуть. Наконец осторожно открыл дверь, стараясь не шуметь. Сонный уют дома несколько отвлек его от головной мороки…
– Ты что так долго, – зашептала Анна, когда он стал укладываться рядом с ней.
– Да, в казарме пришлось задержаться, – так же шепотом отвечал Ратников.
– Сколько времени, знаешь?
– Знаю, спи.
– И когда же ты угомонишься, наконец? Вон замы твои все уже спят давно. А тебе что, больше всех надо? – привычно, не повышая голоса, укоряла жена.
– Потерпи, может это в последний раз.
– Что, в последний раз? – спросила Анна, поднимая голову с подушки.
– Думаю нового комкора попросить, чтобы подыскал мне другую должность, поспокойнее. Пусть даже с понижением, но в городе. А для того, чтобы иметь моральное право на такую просьбу, надо дивизион в лучшем виде представить, чтобы новый доволен остался, – высказывал только что пришедшее ему в голову, как заранее обдуманную мысль, Ратников.
– И что ты ему скажешь? – скептическим тоном спросила Анна, перебив подушку и вновь на нее укладываясь.
– То и скажу, что уже двадцать лет офицером служу, а еще ни разу квартиры с теплым туалетом и горячей водой не имел.
– Наконец, и до тебя дошло. Я тебе уже, который год об этом толкую, – с готовностью подхватила Анна, вновь вскинувшись и сев на постели.
При этом одеяло сползло, открыв молочного цвета округлые полные плечи с бретельками ночной рубашки. Обычно при виде обнаженных плеч жены Ратников не упускал случая положить на них свои жилистые ладони, слегка вдавливая пальцы в податливое тело, оставляя медленно рассасывающиеся отметины. Но сейчас такого желания не возникло – он слишком вымотался, и морально и физически. Анна же что-то еще хотела сказать, но из-за шифоньера послышалось шевеление потревоженной голосами дочери.