Он ехал так медленно, что полицейские на перекрестках делали ему знак поторапливаться, и только на другом берегу Сены спросил себя, ехать ли ему на улицу Газан, действительно ли после сурового удара хорошо вернуться домой, принять аспирин и лечь в постель. Есть много способов переносить суровый удар, и лучший из них — войти в первый попавшийся бар и выпить немножко больше, чем положено, разговаривая о совершенно незначительных вещах с людьми, которых вы больше никогда не увидите. По крайней мере так кажется, пока еще ничего не произошло. Потом все оказывается иначе. Во всяком случае, для него дело обстояло иначе. Уже не говоря о том, что у него не было к этому привычки. Он резко затормозил — подумал, что кого-то сшиб. Но это был всего лишь гонимый ветром старый мешок из-под цемента. Вы угощаете человека стаканом вина, и он готов рассказать вам всю свою жизнь. Только Марк не мог представить себе, как он угощает стаканом вина незнакомого человека.
Он остановился на улице Алезиа, купил аспирина и кстати зашел в итальянскую лавку. Ему не хотелось есть, но он решил, что заставит себя. Ему долго придется, как это ни глупо, заставлять себя делать то, что ему вовсе не хочется. Бывать в разных местах, встречаться с людьми, выслушивать их, не веря им. Это будет его вторая битва за принцип, еще менее привлекательная, чем первая, которая по крайней мере возбуждала его. Он купил ветчины, маслин и итальянский хлебец, «самый вкусный хлеб в Париже», как говорила Бетти, часто просившая Марка принести его. Он чувствовал себя совершенно опустошенным. Бессонными ночами в Немуре он предвидел все — все до этого момента. Теперь он уже не знал, что будет дальше; он был лишен всякого ориентира и не способен даже надеяться на новую жизнь, потому что слишком хорошо видел все, что привязывало его к прежней, потому что всякая мелочь возвращала его к Женеру.
У него не хватило сил поставить машину в гараж. Это была старая машина, которой уже ничего не было страшно, и он не раз себя спрашивал, зачем он держит для нее гараж. Когда он вызвал лифт, подошла дама с седьмого этажа со своей дочкой, девочкой лет восьми или девяти, которая несла скрипку в футляре, обтянутом красивой шотландкой. Он посторонился и пропустил их вперед.
— Господин Этьен, — сказала дама с седьмого этажа, — как это мило с вашей стороны! Нет, нет, пятый. Только пятый.
Марк путал всех этих дам, которые носили одинаковые скунсовые манто, имели детей одного и того же возраста и находили, что он очень мил.
— Спасибо, большое спасибо. — Она расстегнула воротник своего скунсового манто. От нее пахло крепкими духами, такими же, как от Оэттли, разве только чуть более крепкими. — Какая чудесная погода, не правда ли?
— Действительно, — сказал Марк.
— Я была сегодня в магазине. Там можно было задохнуться. Вам не кажется, что в этом году весна придет раньше времени?
— Да, я тоже так думаю.
Он думал о том, что для большинства людей это самый обыкновенный день. Он думал о магазинах, о людях, толпившихся в магазинах. Все это казалось ему каким-то странным.
— Господин Этьен, я давно хотела вас попросить об одной вещи, и с вашей стороны было бы так мило, если бы вы согласились! У меня бывает бридж. Вы прекрасно играете. Я знаю от мадам М., что вы просто исключительно играете. Приходите на следующей неделе.
— Боюсь, что не смогу, — сказал Марк.
— Вопрос о дне не имеет никакого значения, господин Этьен. В любой день, когда вам будет удобно. Поверьте мне, я это прекрасно улажу.
Она протянула Марку руку не то для поцелуя, не то для пожатия, предоставляя ему выбор. А он думал: «Неужели она до такой степени несообразительна, неужели она не видит, в каком я состоянии, неужели это можно не заметить?» Но тут же его почти испугал устремленный на него взгляд девочки. На лестничной площадке она даже несколько раз обернулась, стукаясь коленками о футляр со скрипкой.