Он не решился расспросить Грейс обо всем более подробно; но дело и без того было ясно. Хотя закон отнял у него надежду на райское блаженство, Уинтерборн не без стоической гордости отнесся к выпавшему сегодня на его долю нелегкому испытанию. Был на земле только один человек, которому Грейс доверяла безгранично, и этим человеком был он, Джайлс Уинтерборн. Соображение, что сегодняшнее событие вряд ли приведет к чему-нибудь иному, кроме новой печали, на минуту было перечеркнуто этой горделивой мыслью о доверии; и чистое, святое чувство, с каким он откликнулся на призыв о помощи, сделало то, что греховное совершенно исчезло из его мыслей о Грейс.
Дождь все не прекращался, и скоро капли стали пробивать тощий навес над головой. Он поднялся было, чтобы заделать щели, но колени его дрожали, а сердце так лихорадочно колотилось, что он оставил мысль противоборствовать стихиям и лег опять, стараясь выбрать место посуше. Он сердился на себя за свою слабость, - он, который был всегда так силен. Надо было во что бы то ни стало скрыть от Грейс свое недомогание, а для этого она не должна видеть его лицо при дневном свете, иначе ввалившиеся щеки тотчас выдадут его.
На другое утро, чуть только забрезжило, он поднялся и, едва передвигая ноги, занялся хозяйством, чтобы Грейс имела под рукой все, когда будет готовить завтрак. На скамью под окном он поставил ведро с водой, положил охапку дров, пучок лучин и кусочком мела написал на скамье: "Будет лучше, если мы не увидимся. Завтрак оставь на скамье".
В семь часов он постучал к Грейс в окно, как и обещал, и поспешно ушел к себе под навес, чтобы она его не увидела.
Он же сам хорошо видел из своего убежища, как она, услыхав стук, открыла ставень и выглянула в окно. Томный взгляд ее больших глаз сказал ему, что и она спала эту ночь не больше, чем он, а по красным векам угадал, что, проснувшись, она долго плакала. Грейс прочитала послание, и в лице ее, как показалось Джайлсу, мелькнуло разочарование; она внесла в дом приготовленные воду и дрова, думая, по-видимому, что Джайлс куда-то спозаранку ушел. Джайлс, не выдавая своего присутствия, ждал; он не сомневался, что деревенская девушка, хотя и получившая благородное воспитание, должна справиться с нехитрой кухонной работой.
В хижине все шло так, как представлял себе Джайлс, хотя Грейс спала значительно больше, чем он. После одиночества ночи ей очень хотелось повидать Джайлса; но, прочитав слова на скамье и поразмыслив над их значением, она не решилась окликнуть его. Грейс нашла множество всякой провизии в доме, - Уинтерборн пополнял свои запасы раз в неделю; а как раз вчера в Хинток приезжал из Шертона продуктовый фургон. Приготовив завтрак, Грейс выставила все наружу, как накануне вечером, а сама, несмотря на то, что ей очень хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на него, поспешно отошла от окна, предоставив Джайлса самому себе.
Утро было свинцово-серое, дождь, немного передохнув, полил опять. Грейс, не видя и не слыша Уинтерборна, решила, что он ушел делать свою дневную работу. Она забыла, что накануне вечером он обещал назавтра проводить ее в Шертон. Роковая забывчивость! Весь день Уинтерборн находился в пятидесяти ярдах от нее, не имея сил двинуться.
Время тянулось медленно; Грейс, не зная, когда отправиться в путь и на чем лучше добираться до Эксбери, не спешила покинуть гостеприимный кров. Дверь в хижину была крепко заперта на засов, так что никто чужой не мог заглянуть мимоходом. Грейс была в относительной безопасности за этими стенами, во всяком случае, в большей безопасности, чем где-либо.
Сырые сумерки осеннего дня усугублялись еще плотным шатром листвы, роняющей с каждым порывом ветра каскады капель. Начало осени в этом году стояло дождливое. Грейс, томясь вынужденным бездельем, сидела у окна в единственной комнате и смотрела наружу, где копошились, занятые своими делами, непуганые обитатели лесного края: зубастые и с клювом; пернатые, чешуйчатые или одетые в мех; коленчатые, извивающиеся кольцами жители земных недр. Вся эта мелочь, полагая, что Уинтерборн совсем покинул хижину и теперь в ней никого нет, кружила около, прикидывая, нельзя ли использовать ее под зимние квартиры. Наблюдая своих меньших братьев, которым неведомы были ни законы морали, ни понятие греха, Грейс отвлеклась немного от своих несчастий; миновал полдень, и она стала убирать хижину, внося кое-какие усовершенствования и представляя себе, как Джайлсу будут приятны следы ее хозяйствования.
Один-два раза ей показалось, что из-за деревьев донесся какой-то звук, точно там кто-то кашлял, но звук не приближался, и она подумала, что это щелкает белка или какая-нибудь птица.
Стало наконец темнеть, Грейс разожгла в очаге огонь побольше: вечер обещал быть прохладным. Когда совсем стемнело (час еще был сравнительно ранний) и в тени деревьев уже нельзя было разглядеть человеческое лицо, Грейс с облегчением услыхала слабый стук в окно: это мог быть только Джайлс.
Она поспешно открыла раму и протянула руку, узрев знакомые очертания его фигуры. Джайлс взял протянутую руку, и Грейс ощутила, какой горячей и бессильной была его рука.
"Он очень быстро шел, чтобы поскорее прийти", - подумала она. Откуда ей было знать, что он только что выполз из-под своего лиственного навеса и что сухой жар его руки был признаком вернувшейся лихорадки.
- Джайлс, ты такой добрый! - воскликнула она порывисто.
- Любой на моем месте поступил бы так же, - возразил Уинтерборн, стараясь говорить своим естественным тоном.
- А как мне все-таки добраться до Эксбери?
- Я думал об этом, - ответил Джайлс с заботливой почтительностью, - и решил, что самое лучшее остаться здесь, если ты хочешь, чтобы тебя не нашли. Ты знаешь, дом этот - твой, сколько бы ты здесь ни оставалась; а твой муж, видя, что тебя нет и что ты не думаешь возвращаться, глядишь, через денек-другой уедет обратно. А я на днях схожу в Хинток разведать, как дела, и, если надо будет, провожу тебя в Шертон. Скоро начнется заготовка сидра, и мне все равно надо пойти туда узнать, какой нынче урожай яблок. Вот мы и пойдем вместе. Эти же два дня я буду очень занят.
Уинтерборн надеялся, что через два дня он поправится и сможет проводить Грейс.
- Надеюсь, ты не очень предаешься унынию в этом невольном заточении?
Грейс ответила, что ей здесь хорошо, но все-таки вздохнула. Они так давно знали друг друга, что читали один у другого в сердце, как по книге.
- Я боюсь, ты раскаиваешься, - сказал Джайлс, - что пришла сюда. И еще ты, наверное, думаешь, что я должен был в первый же вечер проводить тебя?
- Нет, нет! Мой дорогой, мой единственный друг, - проговорила, волнуясь, Грейс. - Я сожалею только о том, что причиняю тебе такие неудобства: я отняла у тебя твой дом, выгнала на улицу. И я не хочу больше молчать о своих чувствах! Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Ни к одному человеку на свете я не отношусь лучше и никогда не буду относиться. Но поскольку я поклялась принадлежать другому и закон не освободил меня, я не могу сейчас вести себя иначе, не могу нарушить клятвы. Я не считаю себя связанной с ним перед лицом высшей справедливости после всего, что он сделал. Но я дала слово и теперь за это расплачиваюсь.
Остаток вечера Джайлс рубил дрова, принес воду, - словом, старался сделать все, чтобы на следующий день Грейс ни в чем не знала нужды; время от времени они перекидывались словами; и Грейс ненадолго забыла о своих несчастьях и о том, что любовь ее к Джайлсу обречена. Единственным прегрешением Джайлса,если это можно назвать прегрешением, - нарушившим принятый им обет святого служения Грейс, был невольный поцелуй, который он запечатлел на ее руке, протянутой в окно на прощание. Он знал, что Грейс плачет, хотя и не видел ее слез.