— Хорошо… А подскажи-ка нам ещё, приятель, где тут отдохнуть да перекусить можно?
— За кузней трактирчик есть, — пробурчал Дормидонт. — Там найдёте себе и комнату…
Он посчитал разговор оконченным, потому развернулся и пошёл прочь. Бор строго глянул на Семёна и отчего-то вздохнул.
— Вишь, как оно, — пробормотал он не ясно о чём. — Ладно, пойдём за Первосветом.
7
«Винарську избу» — так по-местному прозывали трактирчик, искали долго. Отряд блуждал по тёмным вечерним улочкам Погостовой Ямы. Случайные прохожие шарахались в сторону, едва видели пышущую жаром тварь, на которой восседал Бор. И северянину, судя по всему, подобная ситуация доставляла удовольствие. Наверное, он, поэтому, и решился ехать не на лошади, чтобы с помощью огневолка выявлять слабых духом. Взять того же Дормидонта Дюжева. Распомаженный, разодетый, весь такой бравурный, а и тот «сдулся», словно проколотый пузырь.
Дзынь-да-да! Дзынь-да-да! — донеслось слева.
Это была кузня. Через распахнутые настежь ворота просматривалась раскалённая печь. Рядом с ней у наковальни трудились несколько крепких мужчин. В свете огня их полуголые тела блестели, словно были чем-то намазаны.
— Где-то тут должен быть и трактир, — проговорил уставший Семён, вспоминая указания Дюжева.
— Угу, — отвечал Бор.
Он чуть задержался у ворот, глядя на кузнецов, а потом пришпорил огневолка и двинулся вслед за Первосветом.
— Какие тёмные тут вечера, — заметил северянин.
— И ночи, — согласился его товарищ. — Самые тёмные…
Он по-доброму захихикал.
— Сейчас бы выпить, — вдруг заявил Первосвет. — Очень хочется… Прутик, ты как на это смотришь?
— Я? — встрепенулся Семён.
В вине по младости свои лет он не особо разбирался. Но ему вдруг тоже захотелось попробовать. Отчего бы и нет!
И вот вошли в «винарську избу». Здесь пахло жильём, пахло дымом, и ещё хлебом да какими-то пряными травами. Сели ужинать. Первосвет, безо всякого стеснения и оглядки на возраст, наполнил одну из больших глиняных кружек тёмной пахучей жидкостью, бутыль которой приволок хозяин трактира, и протянул Прутику.
— Это «Червин мелнишка», — проговорил гигант, делая сильное ударение во втором слове на звук «и». — У него особый вкус… Такого вина даже у эльфов не найдёшь. Пусть сами пьют свою кислятину…
— «Красный мельник»? — деловито перевёл с зуреньского Семён.
Он сделал осторожный глоток. Напиток имел ярко выраженный бархатный, но терпковатый вкус с примесью… с примесью… с примесью чего-то жгучего…
Семён проглотил вино и тут же сильно закашлялся. Первосвет громко расхохотался и хлопнул парня по плечу:
— Э-ка ты даёшь!
Бор лишь слегка улыбнулся. Маска какой-то непонятной напряжённости не сходила с его лица.
Принесли жареное мясо, обильно приправленное местными специями, молодой сыр и какой-то острый соус. Все с жадностью накинулись на еду.
Когда чуть насытились, снова Первосвет разлил вина и проговорил:
— Ну, будем?
Семён опять поперхнулся и закашлялся. От вина его тут же кинуло в жар. В голове слегка помутилось, язык стал тяжелее.
— Стоящие по праву! — не понятно о чём пробормотал Бор, отпивая из своей кружки. Теперь только Семён обратил внимание, что северянин выглядел весьма задумчивым. И даже, кажется, чем-то недовольным. — Этот засранец даже не понимает, о чём говорит…
— Ты про кого? — глупо заулыбался охмелевший Первосвет.
Гиганта, конечно, сейчас больше интересовала еда и питьё, нежели болтовня товарища. Но он сделал участливый вид.
— Про Дюжева, Нихаз его подери! — отвечал Бор, после того, как слегка прочистил горло.
— А-а… мне тоже этот хлыщ не понравился. Слишком надменный… и слащавый…
— С таким ухо надо держать востро! — северянин нахмурился и вновь пригубил вино.
Семёну вдруг в этот момент подумалось, что Бор пошёл на конфликт с Дюжевым не просто так. Скорее, намеренно. А вот зачем?
— А ты что скажешь, соглядатай? — резким тоном спрашивал северянин, словно «прочитавший» мысли паренька.
— Про что? — испуганно пробормотал Прутик.
Бор медленно прошёлся по его лицу, и задал несколько неожиданный вопрос:
— Играл когда-нибудь в девью-бата? Это эльфийская выдумка…
— Я знаком с этой игрой, — сообщил начинающий пьянеть Семён. Но тут же спохватился, ощущая на подсознательном уровне какой-то подвох.
Опять, наверное, сейчас Бора «понесёт», — мелькнула мысль в голове парнишки. — Точно, точно. Странный он вообще… очень странный…
И от понимания этого Семёну стало вновь страшно.
— Хорошо, хорошо, — вкрадчиво прошептал северянин. — А вот я не знаком со всеми правилами сей игры, но суть… суть уловил, — Бор сейчас походил на готовящегося к прыжку хищника. Глаза горят, сосредоточен, собран. Секунда, вот-вот должен быть бросок. — У каждой фигуры есть цель, — чуть откашлявшись продолжил северянин, глядя немигающим взглядом прямо перед собой куда-то вдаль, сквозь Семёна, сквозь Первосвета. — Обычно, она, фигура, полагает, что эта цель — её же желания. И куда бы ни заносила, куда бы ни бросала нас жизнь…
— Нас? — не расслышал Прутик.
— Да, нас… фигуры… Вся наша жизнь подчинена лишь некой цели, заданной тем, кто передвигает фигуры по доске… Вот мы: приехали в сие место, а значит именно тут должна быть водворена воля игрока, на стороне которого мы и выступаем.
— То есть мы здесь, потому что так кому-то надо? Кому? Сыскному приказу? — Семён перестал понимать суть разговора.
Бор не ответил. Казалось, что вообще не услышал реплик Прутика.
— Стоящие по праву, — северянин вновь повторил эту странную фразу, очевидно, так сильно запавшую ему в душу. — Н-да! А ведь, друзья мои, может статься так, что мы и не заметим, как наш очередной «ход» окажется тем самым моментом, после которого приходиться уходить… в небытие… Уходить навсегда…
— Или до следующей партии? — чуток улыбнулся Прутик, пытаясь смягчить, «умилостивить» северянина.
Тот замер и перевёл свой взгляд на паренька.
— Все мы разные. Хотя… хотя одни в чём-то схожи меж собой, а в основном — мы разные. Порой играем на противоположных сторонах… Но меж тем — все стоим на игровой доске по праву. Все мы стоим по праву! Нет таких, которые пришли в сей мир просто так…
— Что? — Прутик принаклонился вперёд, вдруг явно ощущая, что вот-вот схватит какую-то важную мысль, мелькнувшую в разговоре.
— Когда фигура перестаёт приносить пользу своему хозяину, то вывод один: она дошла до своей цели и больше не нужна.
— Почему? Неужто мы не свободны в своих действиях? — возмутился Прутик. — А если… а если мы понимаем, что «не дошли»? Что если стоим у порога, или того хуже — далеко от неё, от этой вашей «хозяйской» цели? А нас берут и убирают. Как быть тогда?
Семён повысил голос. Он не заметил, как перестал себя контролировать. Откуда-то изнутри полезло такое… что и в словах не описать.
— Нельзя прыгнуть выше головы, — не понятно про что сказал Бор.
— То есть… то есть вы хотите сказать… хотите сказать…
— Я хотел сказать только одно, — выпрямился Бор: — что в таком случае наступает конец.
— Конец? А как же те фигуры… Тьфу ты!.. Люди, да-да — люди! Как же быть с теми, кто толком и не пожил? Какую такую «пользу» они принесли своему «хозяину»?
— Все мы находимся тут по праву! — резко отчеканил Бор. — В Сарнауте нет никого… повторяю — никого, кто очутился здесь просто так! Нет и таких, кто «ушёл», не закончив своей маленькой… или большой задачи.
Первосвет, молча попивающий вино и просто от скуки наблюдавший за непонятной (да что там греха таить — неинтересной) тематикой беседы, тут же напрягся, заметив, как сверкнули глаза его старшего товарища. Гигант осторожно пнул Прутика.
— Ты, говорят, учился в университете? — спросил он, пытаясь увести разговор в иное русло.
Первосвет осушил очередную кружку и стал наливать себе по новой.