Где-то вдалеке рюмили зяблики. Проснулась одинокая кукушка.
Первосвет неторопливо развёл костёр, развесил одежду и принялся ужинать.
Быстро вечерело. В сизом небе зажглись первые звёзды. А со стороны Малиновки пополз серый липкий туман. И хоть не было ни малейшего дуновения ветерка, но ухо прекрасно слышало, как стали тихо стонать стволы старых осин, как затрепетали ветки полуголых берёз… Вдалеке заухала сова… зашуршала листва под звериными лапами…
Ночевать в лесу — не всякий сможет. Тем более в одиночку. Со всех сторон начинает мерещиться Нихаз его знает что. А ещё неожиданно вдруг осознаёшь собственную беспомощность перед силами природы.
Первосвет тут же подбросил веток в костерок и подумал про Бора: «Интересно, а ему страшно бывает?»
Хотелось верить, что нет.
Первосвет примостился, укутался и попытался задремать. Но тревожные мысли в голове нервно топтались, шушукались, не давая уснуть.
Гигант досадно прикусил губу и даже про себя «прикрикнул»: «Да заткнётесь вы или нет?»
А мыслишки в ответ: «О! Какая непростительная глупость — остаться заночевать в Зачарованной пуще. А если выскочит кто из чащи? Или змея приползёт. Или паук набросится!..»
От последней мысли Первосвет аж подскочил.
Он не был трусом. Но в сегодняшний вечер его буквально всё пронимало. Или то местность виновата, или дневные воспоминания, насыщенные неоднозначными событиями. Первосвет нервно дёргался от любого шороха. Иногда ему сквозь полуприкрытые веки чудилось, будто деревья оживали и тянули к нему свои корявые ветки-руки. Сейчас схватят за горло, свяжут по рукам и ногам, и… и…
На дальнейшее фантазии не хватало.
Громко хрустнула ветка. Первосвет сел и только теперь сообразил, что прозевал, когда погас костёр.
Он подтянул поближе скеггокс и внимательно стал вглядываться в темноту леса.
Кажется, никого. Показалось…
И снова — хрясь! Это треснула следующая ветка, значительно левее предыдущего места.
Глаза выловили странное громадное тёмное пятно. Казалось, что оно медленно движется мимо кривых древесных стволов.
«Зверь какой-то, — подумалось Первосвету. — Волк, небось?.. Нет! Великоват будет… Олень, что ли? Или тур? Хотя, откуда тут туры?»
На какое-то мгновение глаза уловили лёгкое голубоватое свечение…
— Твою мать! — поднялся Первосвет, прижимая к груди топор. — Что это за хреновина?
Тёмное пятно замерло, а голубоватая палка, торчавшая на его башке, засветилась чуть ярче.
А потом всё пропало. Как отрубило. На Первосвета навалилась дикая усталость. Он послушно опустился вниз, его веки спешили закрыться. Ещё минуту-другую парень пытался бодрствовать, но организм не выдержал и сознание провалилось в тяжелый сон…
— Ку-ку! Ку-ку!
Первосвет вскочил, перецепился через скеггокс и покатился по траве.
Стояло раннее утро. Золотая заря окрасила небосклон. Над Малиновкой парило, казалось она укуталась в лёгкую полупрозрачную шаль.
— Фух! Фух! — Первосвет протёр глаза и огляделся.
Всё на месте, всё в порядке. Конь стоит привязанный у кустов. Похрапывает, головой потряхивает. Кажись, всё в порядке…
— И приснится же гадость такая! — проворчал парень, снимая с веток развешенную для просушки одежду. — Фух ты!
Завтрак придал сил. Настроение поднялось. Благо и погода сулила неплохой денёк.
Все вчерашние события казались безумно далёкими. А сегодня Первосвета ждало Жодино, родной дом, мать с отцом, сёстры.
— Будем жить! — улыбнулся гигант, обращаясь к коню.
Тот фыркнул, тряхнул головой и стал дальше жевать траву.
Покончив с завтраком, Первосвет присыпал остывшие угли костра, собрал вещи, запряг коня. Ловко запрыгнув в седло, он направил лошадь к дороге.
Она вилась покрученной черной лентой среди холмов. А через несколько часов довела всадника к пшеничным полям. Зелёные побеги стройно тянулись ввысь и казались одним целым организмом. Стоило дунуть ветерку, как стебельки дружно колыхались, словно перешёптывались друг с другом, передавая из уст в уста какую-то весть. И уносились вдаль волны, растекаясь по зелёному морю… А над ним носились стайки жаворонков, ласточек, овсянок…
Первосвет чувствовал необыкновенный подъем сил. До Жодино было уже недалеко. Ещё часок и он окажется в родном доме.
На склонах холмов показались небольшие стада коров. Пастухи ловко щёлкали кнутами, выгоняя животных на водопой к пологому бережку Малиновки. А по той вовсю плавали утлые лодочки. Рыбаки оглядывали сети, вытаскивали улов.
С местных лесных хуторков по тонким полоскам замшелых дорог выкатывали редкие телеги. Вот вскоре на горизонте завиднелись первые дома, а за ними вздёрнулась к небу высокая башенка колокольни.
Дом родителей Первосвета был недалеко от пристани. Если ничего не поменялось, то отец с работниками должен был быть сейчас в поле. А это по другую сторону Жодино. Матушка, небось, хлопочет у печи… может, готовит расстегаи…
Первосвет облизнулся. Эх! Расстегаи мать делает знатные.
— Доброго здоровья! — снял шапку и отвесил небольшой поклон один из возниц, едущий на своей старенькой скрипучей телеге в городок, чтобы продать кой-какой товар.
— И тобе, добрый человек! — улыбнулся Первосвет.
Он приструнил коня, чтобы ехать вровень с телегой.
— По делам ить в Жодино-то? Аль ящо надобность кака? — спросил возница.
На его тёмном обветренном лице появилась маска любопытства. Лоб испещрила сеть глубоких морщин.
— Домой еду. Мамку с батькой навестить. А ты мне скажи… я вот давно тут не был… Всё ли в порядке?
— Сарн милостив. Жалитися не на чо… усё лепо…
Сам сказал, а лицом выдавал обратное. Что приключилось, переспрашивать не хотелось. Первосвет пожевал губы и глянул вверх на ослепительное небо.
«Благодать… Истинная благодать!» — улыбнулся парень.
Возница вздохнул, нервно потянул поводья и сердито прикрикнул на лошадь. Перед его внутренним взором вдруг встали те картины почти полуторамесячной давности, которые он так тщательно давил в своём сознании: холодное розовое утро… кое-где лежит синеватый иней… в яслях сердито мычат недоеные коровы…
И вот стоит он посреди двора, не зная ни что делать, ни куда идти…
А дома жена, заламывающая свои худые руки. В своём бессилии она долго мечется по избе… Часто подбегает к печи, заглядывая в бледное черноглазое личико дочурки, которая лежит пластом… Лихорадка быстро пожирала ребёнка. Выпивала все его соки.
— Гулюшечка ты моя… дочушка, — жена причитает, заглядывает в пустые глазёнки ребёнка. И снова мечится… снова бегает…
Девочка похрипывает, стонет… проваливается в глубокое забытьё… Иногда приходит в себя, да что-то шепчет.
Мать склоняется. Слушает.
— А-а… тёмный…
— Солнышко… моё ты-но солнышко… чо там тобе снитися?
— Ходит ктось…
— Де? — мать испугано оглядывается, смотрит на мужа.
— В лесу… тёмный знамо… с бледным ить рогом… ходит… воно… воно там… Ишчет когось…
Тонкий пальчик тычет в потолок.
— Мама! Мама! Ты тута? — глаза девчушки распахиваются. — Мама, он ить увидал меня… Увидал!
Девочка изгибается, тянется вверх. Потом падает в забытьё.
Не помог и знахарь, привезённый из Жодино. Он долго-долго сидит у изголовья. Поит какими-то настоями, а то бормочет заговоры…
Наутро дочурки не стало. Как сейчас чётко помнится, как она тихо всхлипнула, её маленькие кулачки сжались и…
Похоронили под старой треснувшей берёзкой.
— …Святый Тенсес, истинный податель Великого Дара… — слова молитвы, нудным голосом читаемые дряхлым клириком Прохором, еле-еле пробивались сквозь скорлупу тумана в разум родителей. — Подай прибежище, всели во дворы свои… скончавшуюся дочерь родителей… И да водворится род их…
Слова, слова… трудные, тяжелые слова… они перемешивались, давили…
Люди вокруг молчали. Прохор закончил, откашлялся и сразу же пошёл прочь. Через минуту двинулись и все остальные. А с неба вдруг медленно-медленно посыпались пригоршни снега. Они падали на пробивающуюся из земли молодую травку, и тут же таяли…