— Выходит, не по вкусу ему пришлись твои штучки, хоть он и любитель! — Вагиф улыбнулся.
— Не в том дело, ахунд. Хан очень жен своих берег. Решил, видно, что шуточки мои до добра не доведут. А я ведь нарочно все так и подстроил, чтоб он меня прогнал!
Принесли халву, пшеничные лепешки. Соблазнительно запахло шафраном.
— Эх! — протянул Кязым, вожделенно глядя на халву. — От такой еды, как говорится, и мертвый воскреснет!
Вагиф разломил лепешку, для смягчения обильно сбрызнутую водой.
— Посмотрим, чем ты нас после этой халвы удивишь, — сказал он, раскладывая халву. — Шафран, он ведь веселость придает!
Кязым быстро умял два солидных куска халвы, глаза у него весело заблестели.
— Ахунд, — сказал он, с чавканьем дожевывая халву — ты сказал «веселей» и мне сразу случай один на память пришел. Попал я как–то в Ардебиль. Осень стояла, грязь непролазная… Холодно, голодно, да и поистратился я… И встречается мне на улице человек, небольшого росточка, косоглазый. Я ему: «Как эта махалла называется?» Спросил и гляжу на него, а он как на меня набросится с кулаками! Папаха с меня свалилась и прямо в грязь. А ведь я всего только и спросил, как махалла называется. Я всерьез, а он почему–то воспринял мой вопрос как насмешку… Ну да ладно, напялил я свою грязную папаху, иду дальше, вдруг вижу люди чего–то все в один двор сворачивают. Что, спрашиваю, случилось. Оказывается, покойник в этом дворе. «Это, — думаю, — кстати, зайду. Сочувствие выражу, а заодно силы подкреплю поминальным пловом!» Захожу, прилаживаюсь. И вдруг вижу: встает один из гостей, подходит ко мне, сочувствие выражает. Я малость опешил. Или, думаю, они здесь все чумовые, или это я спятил… А оказывается, в том городе такой порядок: в знак траура папаху грязью мажут. Папаха–то у меня вся в глине была, вот и сошел за родственника. Уж похохотал я лотом…
Они просидели до полуночи, и Вагиф от души веселился, слушая бесконечные истории Кязыма…
10
Ласковое весеннее солнце добралось до зенита, но как–то не верилось, что уже полдень, с земли поднимался туман, горы стояли, окутанные облаками, горизонт был нечистый, мутный. А потом и солнце пропало, скрылось за темной, плотной тучей.
Стало темнее. Гром, давно уже прогромыхавший вдалеке, с оглушительным треском обрушился на город; казалось, небо рассыпалось на мелкие кусочки, словно оконное стекло. Забарабанил по кровлям град, приводя в ужас горожан.
Телли вытащила во двор треножник, перевернула его кверху ножками, но град все не унимался.
— Гюльназ! — крикнула она сидевшей за сновальней подруге. — Нашла время работать! Иди сюда — ты ведь первая у матери, — набери семь градин, разгрызи — град кончится!
Гюльназ засмеялась, быстро выбежала во двор, перепачканными в краске руками стала ловить прыткие, скользкие градины. Набрала семь штук, разгрызла и побросала на землю. Град лупил по–прежнему, сшибая с веток листву и зеленые завязи.
Мать Телли поспешно перебирала четки. «Господи милосердный! Опять ты на нас беду послал! Все завязи посбивало, опять бедовать!.. За что караешь, господи?! Не иначе, опять невинную кровь пролили!..»