Снова треснуло, раскололось небо, но гром уже укатился куда–то… Облака поредели, приветливо улыбаясь, выглянуло из–за них солнце и вновь начало золотить землю лучами. Телли и Гюльназ, бросив работу, вышли во двор. Под деревьями кучами лежали истерзанные листья, сбитая градом зеленая–презеленая алыча. Когда девушки собирали алычу, ворота отворились, вошел Сафар. Лицо у него было встревоженное.
— Телли! Возьми ключ, за домом присматривай! Я уезжаю.
Телли уже привыкла к неожиданным отлучкам мужа и все–таки, расставаясь с ним, каждый раз обмирала от страха. Она только нашла в себе силы спросить:
— Куда уезжаешь–то? — И следом за мужем пошла к воротам.
Выйдя на улицу, Сафар отвязал коня, вскочил в седло…
— Кубинский и Шекинский ханы перешли Куру. Войска у них огромные!
Это было все, что он успел сказать. Разбрызгивая копытами грязь, конь помчал его по улице, а Телли вернулась во двор, вытирая глаза тыльной стороной ладони.
Прослышав о спешном отъезде зятя, пришел из мастерской Кязым; вся семья собралась вокруг Телли. Она тихо плакала, отвернув в сторону лицо, — стеснялась отца. Гюльназ утешала ее. Мать стояла, опершись на сновальню, скрестив на груди руки…
Кязым сидел на краю веранды и ковырял грязь мыском своего чарыка.
— Велико же твое терпение, господи! — со вздохом сказал он и бросил сердитый взгляд на небо. — Когда только кончится грызня ханская, чтоб простым людям, вздохнуть спокойно! Ведь это что ж — опять урожая не жди, опять ячменем пробавляться!.. Что ни день грабеж, разорение! От дела людей отбивают! Эх, нет видно, для нас у бога легкой смерти!..
Пришла мать Гюльназ.
— Кязым, — жалобно сказала она, прикрывая рот концом белой чадры, — от моего–то ни слуху ни духу…
— И не говори, сестрица! Вот и мы горюем — Сафар уехал, не дай бог, что случится, обездолит он нашу дочь!..
Телли заплакала в голос, плечи ее затряслись от рыданий. Кязым смутился.
— Ну тут уж, как говорится, ничего не поделаешь: подневольный человек, против ханского приказа не пойдешь, а тебе–то уж и вовсе досадно: сам ведь все устроил. «В Тифлис поеду! Товар привезу! Разбогатею!» Слушать ничего не хотел! Ты уж не обижайся, сестрица, только я прямо тебе скажу — жадноват твой мужик! А насчет упрямства — так ему его не занимать!
Издавна жившие бок о бок, эти две соседние семьи отличались только вероисповеданием; и образ жизни, и обычаи, и заботы, и горести — все у них было общее. И та, и другая семья прекрасно знала — что такое война, и какие неисчислимые беды несут им чужеземцы, те, что, перейдя Куру, ринулись теперь на их землю…
А тем временем Ибрагим–хан в сопровождении свиты выезжал из крепости, чтобы ввести войска в Аскеран. Комендант крепости Агасы–бек, держа своего коня рядом с конем хана, слушал его наказы и беспрестанно повторял: «Будь спокоен, хан! Не тревожь себя понапрасну. Все будет, как должно!»
Когда они доехали до кладбища, Агасы–бек приложил руку к груди, отвесил глубокий поклон хану и его свите и повернул обратно, в крепость.
Хан ехал молча. Молчали и все сопровождавшие его. Вагиф не мог оторвать глаз от сверкающей, обновленной дождем травы, от ярких, свежих цветов, но грозные события последних дней, тревожа ум, угнетая душу, мешали отдаться созерцанию красоты.
Все чаще попадались беженцы: спасаясь от врага, люди бросали поля и посевы, уходили в горы. Тревожное ржание коней, блеяние овец, детский жалобный плач — все это мешалось, сливаясь в один голос — голос народной беды. Народ уходил. Вагиф молча созерцал страшное зрелище, горькие думы терзали его душу. В суровом взгляде Ибрагим–хана горел мрачный огонь.
— Хотел бы я знать, — после долгого молчания обратился он к Вагифу, — о чем он думает этот человек. — Ибрагим–хан говорил о Фатали–хане.
— Не знаю, хан, думает ли он о чем–нибудь, однако о будущем своем ему неплохо было бы поразмыслить… Он ведь знает, что ты тверд в своих решениях.
— Да! — мрачно произнес Ибрагим–хан. — Пусть мир рухнет, но такие условия я не приму! На одно соглашусь: если мне будут предоставлены полномочия наместника!
Вагиф замолчал. Хана, преисполненного честолюбия, эгоизма и жажды власти, меньше всего волнует то, что не дает покоя ему, Вагифу.
Муса — Солтан, тот, что недавно отвозил письмо в Россию, прильнув длинным телом к крупу коня, внимательно прислушивался к разговору. Когда Вагиф умолк, Муса — Солтан выждал немного и сказал, подкручивая усы: