— Знаете, со мной получается скверная история. Сначала шло все хорошо. И на новую работу при помощи Сироты устроилась — продавщицей в магазине, и на эту квартиру переселилась. Никто и не подозревал, что я еврейка. Но с эвакуацией родных ничего не вышло. Мать узнала, что немцы потопили пароход с рабочими, и наотрез отказалась ехать. Как назло, накануне прихода немцев бомба разбила в деревне наш дом, и мать с сестрой приехали в город. Меня в это время дома не было. Мать сказала соседям, что я ее дочь, и все узнали, что я еврейка. А тут — вы слышали? — приказ немцев о регистрации евреев в гестапо. Мне пришлось пойти вместе с матерью и сестрой.
Теперь и я встревожился.
— Очень скверно, что так вышло. О чем же с вами говорили в гестапо?
— Ни о чем. Записали только фамилию, имя, адрес и приказали носить белую звезду на груди.
Девушку необходимо было спасти. Я предложил ей оставить мать и сестру в этой квартире, устроить фиктивный брак с «Николаем», переменить фамилию и переселиться в другое место.
Поля отказалась:
— Мать не согласится; а если я уйду потихоньку, она будет меня разыскивать и может погубить не только меня, но и вас.
Я просил ее постараться убедить старуху. Она обещала. Дал ей пароль и адрес, по которому она могла меня найти.
Ушел я от Поли очень подавленный. Меня мучило, что я согласился оставить ее в Керчи.
Домой я вернулся в тяжелом настроении. Повешенные не выходили из головы.
Меня, все время тревожила мысль: неужели немцы знают о партизанах и поэтому издали приказ замуровать входы в каменоломнях?
Я ничего не говорил товарищам, но как-то раз «Семен» сам сказал мне:
— Что-то нет связного от Пахомова. Как они там?
Не помню точно, но, кажется, на другой день после этого разговора мы услышали глухие взрывы. Вернувшись из города, Ларчик объяснил:
— Аджи-мушкайские каменоломни рвут. Партизан боятся, что ли… Говорят, и пулеметы и прожекторы туда тащат.
Я был твердо уверен, что Пахомову удастся сохранить запасные потайные выходы, тем не менее каждый взрыв больно отдавался в сердце. Нехватало сил больше оставаться в неизвестности. Я собрал заседание партийного комитета.
Внешне наши заседания выглядели очень безобидно: сидят семейные пары за столом, пьют чай, вот и все. Только вечером, когда хождение по городу кончается, я беру маленький листок и несколькими шифрованными словами записываю протокол.
Мы решили послать «Семена» в Аджи-Мушкай на явочную квартиру, указанную Пахомовым. Но как это сделать? Необходимо достать пропуск на выход из города.
Я вспомнил, что Василий работал раньше в гужтранспортной конторе. Пошел к нему. Василий был дома и чинил ботинок своего сынишки.
— Слушай, Василий, — сказал я, усаживаясь: — не знаю, как у тебя, а у нас кушать нечего. Как бы это достать барашка?
От Лидии Николаевны я узнал, что у него с едой совсем плохо.
— На деньги сейчас ничего не купишь, — вздохнул Василий.
— У меня есть кое-что для обмена. Костенко согласен поехать в деревню. Надо бы лошадь достать и съездить. Достанешь — тебе половину.
— Куда вы хотите ехать? — Василий отложил ботинок.
— В ближайшее село, ну, хоть в Аджи-Мушкай. Есть там знакомые?
— Там живет наш дрогаль, старик. Барашка у него самого нет, но он всех в селе знает и скажет, у кого есть.
— А подвода?
— Через два двора от нас живет еще дрогаль…
Василий тут же привел этого дрогаля. Договорились мы быстро. Дрогалю разрешалось выезжать за город. «Семен» поехал на правах его помощника, грузчика, и повез для обмена немного мануфактуры, несколько пачек спичек, чаю и две бутылки вина.
…Вот и вечер, а их все нет. «Маша» пришла к нам, Клера то и дело выбегала за ворота. Мы очень волновались: немцы установили строгую слежку за ходившими по городу в неположенное время. Несколько человек уже было расстреляно.
«Семен» вернулся, когда до комендантского часа оставалось всего несколько минут. Мы уж места себе не находили. Погода была сырая, телега увязла в грязи и долго не могла выбраться.
По виду «Семена» я сразу понял, что съездил он хоть и благополучно, но безрезультатно.
Оказывается, немцы точно знали о партизанах Пахомова в каменоломнях. 20 ноября они попробовали туда сунуться, но партизаны дрались с немцами двое суток и заставили их отступить. Немцы понесли большие потери и пока лезть в каменоломни не осмеливались.