Но Сурмягин уже не на шутку завёлся и не пожелал выслушивать оправдания ротного.
— Мне наплевать, что ты имел в виду! Нет партийцев — найди и уничтожь. Создай их, роди, и затолкай обратно. Ясно?!
— Так точно, товарищ полковник!
— Так-то будет лучше и для тебя, и для меня.
Мгновенная вспышка гнева так же быстро прошла, как и появилась, только пальцы офицера спецразведки выдавали его возбуждённое состояние. Они мелко подрагивали, с трудом выковыривая из пачки непослушную сигарету.
— Ты их должен найти, — тихо прошипел полковник. — Даже если их не будет. Или у тебя кишка тонка?
Оборин промолчал, вид его был невозмутим. Беседа офицеров длилась уже не менее получаса, и Сурмягин решил поставить на ней точку.
— Соловьёва я не просто так направил в твою роту. Этот офицер знает, что нужно делать в подобном случае. Хорошо знает. И он это сделает сам.
— Замполит? — не удержался Оборин.
В его сознании все партработники были офицерами второго сорта. Воевать по-настоящему они не умели, тем более убивать мирных афганцев. Соловьёв? Не сон ли это?
— Удивлён? — Сурмягин громко хохотнул и нагло заглянул в глаза ротного. — Так что, давай, капитан, без лишнего гуманизма и соплей. Кстати, у тебя среди прапорщиков и сержантов есть опытные хлопцы. Они делают свою работу, как надо. Увидишь сам.
«Из нового пополнения, стало быть, взамен убитых и желтушечников, — отметил про себя ротный. — Иначе бы я знал».
Сурмягин посчитал разговор законченным, и протянул руку для прощания.
— Удачи тебе, капитан!
Оборин кивнул головой и, чётко повернувшись через левое плечо, вышел из кабинета. На душе скребли кошки. Приказа глупее, чем этот, свежеиспечённый, капитану получать не приходилось.
«Для чего вся эта комедия? — раздумывал он, возвращаясь в ППД*. — Неужели ради политических игр позволительно совершать подобные операции? И что это за засада такая, которая проводится без подготовки?
Детская гра в прятки: кого найду — я не виноват. Ведь Сурмягин отдаёт себе отчёт, что группа спецназа — это не батальон мотострелков».
От таких мыслей на душе разведчика стало совсем муторно, будто он побывал у психиатра и прошёл сеанс тестирования. И сейчас приходится лишь гадать, каков же будет результат. Не болен ли он на самом деле?
_____________
*ППД — пункт постоянной дислокации.
В подавленном состоянии вернулся командир роты в расположение палаточного городка. Немного поразмыслив, незамедлительно собрал командиров групп и их заместителей. Соловьёв где-то задержался и прибыл последним.
— Товарищи офицеры, — начал Оборин официально. — Я только что вернулся из штаба с приказом на боевой выход.
— Слон, его что, контузило под Кабулом? — шепнул Даничкин на ухо Новикову. — Заофициальничал чего-то…
— Да иди ты… — отмахнулся тот. — Послушай приказ. Чует моё сердце, он сегодня какой-то необычный.
Ротный задумчиво оглядел офицеров и прапорщиков и, не удостоив вниманием шепчущихся, продолжил:
— Предстоит операция и, я бы сказал, не совсем обычная. Налёт-засада, новое изобретение штабной разведки. Финал — в тумане.
— Мрачноватый приказ, — пробормотал Суванкулов.
— Сурмягин вызывал? — не ко времени весело спросил Соловьёв.
— Ты догадливый, замполит.
— Тогда всё понятно. Нам предстоит расстрелять десятка два душманов под видом оголтелых партийцев исламской партии. Я угадал?
Присутствующие переглянулись. Оборин посмотрел на Соловьёва.
— Как догадался?
— Знакомо дело, командир, если жиртряс вызывал сам лично. Это же спецразведка. А Сурмягин — он и есть Сурмягин. От него исходят одни неприятности. Он и сценарист, и режиссёр одновременно. Мы с вами лишь актёры его театра. Не сможем отработать спектакль должным образом — нам всем труба. Поверте.
— Откуда тебе всё это известно? — вмешался Суванкулов. — Ты участвовал в таких переделках.
— Приходилось, — уклончиво ответил замполит. — И поумнел на всю оставшуюся жизнь.
— Всё, точка. Потом расскажешь, — прервал ротный и достал из планшета карту.
После незначительных перепалок капитан Оборин вновь обрёл былую уверенность, почувствовав поддержку боевых товарищей. Речь, как обычно, стала привычной и понятной для всех. Его подчинённые — не новички в Афганистане. Заматеревшие и стреляные, отученные от фамильярности и прислужничества, эти люди были приучены разговаривать между собой на особом языке боевого братства. В этом общении была какая-то своя, понятная только им ирония с привкусом горечи. Но панибратство отсутствовало, ему противостояла жёсткая дисциплина, свойственная только спецназу.