Утром всем купе дружно пили чай. Октябрина, молодая женщина лет двадцати семи, розовощёкая и тугая телом, про которых говорят в народе «кровь с молоком», охотно сбегала к проводнице, принесла кипяток. Её пожилая родственница, Мария Степановна, выложила на столик шаньги.
— Берите, кушайте, не стесняйтесь, — по-домашнему просто и обыденно проговорила она. Будто люди находились не в купе, а сидели за домашним столом. Слова её были пропитаны уютом и доброжелательностью, а сама она напоминала Сергею мать: такие же волосы, сплетённые в две косы и уложенные замысловатым венчиком на затылке, те же добрые морщинки у глаз, и такая же неторопливость в движениях. И даже тёмно-синее платье с широким кружевным воротником белого цвета, сшитое по моде довоенного времени, было очень похоже на платье матери.
После завтрака они вчетвером играли в карты — в «дурачка», рассказывали разные истории и, как бы невзначай, по крупицам интересовались друг другом: кто, откуда родом, куда и зачем едет. Черноволосую девушку звали Марина, фамилия её была Пшеничникова. Она окончила техникум и ехала работать в Чусовой.
«Вот так попутчица, вот так подарок судьбы», — внутренне радовался Сергей неизвестно чему.
К его шрамам как-то быстро привыкли или, по крайней мере, делали вид, что не замечают увечья. Так или иначе, это вполне устраивало Сергея, и временами он забывал про своё меченое лицо. В картах ему не везло, и он, раз за разом, месил пухлую колоду измочаленных карт. Женщины подтрунивали над ним и часто продолжительно смеялись. Сергей смеялся вместе с ними, и ему было удивительно хорошо. Так хорошо, что хотелось продлить поездку как можно дольше. Игра шла в паре с Мариной. Большие карие глаза её светились каким-то особенным блеском, излучая на Сергея теплоту и ласку.
Но, увы! Случилось то, чего он никак не ожидал.
— Серёжа, — обратилась к нему бесцеремонная Октябрина. — Тебя где так разукрасило? На ученьях, да?
— Нет.
— А где же? — не унималась женщина.
Сергей обратил внимание на пристальный взгляд Марины, уклончиво ответил:
— Нелепая история, долго рассказывать.
— Вступился за девушку, да? Было много хулиганов, а ты один? Совершил геройский поступок? Ну, расскажи, ну, пожа-алуйста, — проканючила Октябрина.
— Не было никакой девушки, — сердито пробурчал Сергей.
— Да расскажи ты ей, Серёжа, — вступила в разговор тетя Маша, — всё равно ведь не отстанет, с детства она у нас такая приставучая. Прилипнет, бывало, как банный лист, — не отвяжешься от неё.
— А что тут рассказывать? — пожал плечами Сергей. — Всё произошло до банальности просто. Давно это было… — с неохотой начал он излагать свою историю. — Один негодяй… убил мою старшую сестру. Ей тогда только-только исполнилось восемнадцать лет. Его судили, он попал в колонию. Потом бежал. Был объявлен в розыск. Вот с ним-то и свела меня судьба в Севастополе. Опознал я его, пытался задержать. Но просчитался. Васька Ермаков оказался матёрым бандитом и перехитрил меня. Заманил в ловушку, встретил со своими подельниками и порезал. Как земляка, — Сергей невесело усмехнулся. — Ударил ножом в спину, потом проехался по лицу. Раньше этот Ермаков жил в нашем посёлке Лисьи Гнёзда, даже дома были на одной улице.
Сергей закончил грустную историю, посмотрел на Марину.
— Его поймали? — спросила она с тревогой в голосе. — Что с ним стало?
— При задержании Ермаков оказал сопротивление, пытался бежать и был застрелен, — сообщил Сергей.
В глазах Марины исчез искрящийся тёплый свет, лицо побледнело. Она посмотрела на Сергея широко открытыми глазами, прошептала:
— Боже, это же мой брат, и его убили с твоей помощью. Я о нём ничего не знала…
До Москвы она не проронила ни слова. Забралась на верхнюю полку, неотрывно смотрела в окно и тихонько плакала.
После компостирования билетов на поезд «Москва — Соликамск» им достались только боковые плацкарты. Столик — один на двоих. Сергей и Марина были вынуждены сидеть лицо в лицо. Между ними чувствовалась натянутость, и она проявлялась во всём: взглядах, движениях, скупом общении. Но постепенно Марина отошла от шока. Всё чаще её блуждающий взгляд подолгу стал задерживаться на Сергее. Наконец, измученная пыткой молчания, она тихим просящим голосом произнесла: