Больше всего Степана угнетало чувство обиды на Сергея, на его непоколебимую уверенность в своей правоте. И чем больше он думал о нём, тем больше убеждался: виною всему была Ефросинья, с её набожностью и упрямством. Из-за неё произошёл весь этот сыр-бор.
«Другая мать так бы не поступила. Избрала бы иной путь. Откуда у Фроси такая непримиримость?» — размышлял Степан. Он вспомнил её молодой. Тогда ему казалось, Фрося была простой, добродушной женщиной, и совсем без изъянов. Характер миролюбивый и уступчивый.
«Может быть, тогда я не разглядел её по-настоящему? Не замечал всего, что вижу в ней сейчас? Может быть, только под старость обнажилась её истинная душа?» — терялся в догадках Степан и не находил ответа. Воспоминания налагались одно на другое, мысли начинали переплетаться. Он смотрел на реку, брови его хмурились.
— Пусть не прав Сергей, — сказал он вчера жене, — пусть даже так, но ты, Фрося, мать ему. Сделай облегчение сыну, пойди навстречу первой.
— Не смогу я войти в их дом, не смогу никогда, — подумав, ответила Ефросинья.
— Кто такая Катька? Дочь Ирода. Была и останется ею навсегда. Вот пусть и продолжает жить в доме Ирода. Не смогу я простить ей сети паучьи, которые она набросила на нашего сына. Попался он в них, и выпутаться не может.
«Вот от чего побаливает твоё сердце, Степан. Устало оно биться в одном ритме с Ефросиньей, воспротивилось через много лет, и даёт сбои. Но сейчас ты не в силах что-либо изменить. Остаётся ждать, когда наступит полная тишина», — сделал окончательный вывод Степан, глядя на просторы реки.
…В это же самое время Ефросинья сидела у окна и тоже смотрела на реку.
«Всякое ведь случалось, — рассуждала она мысленно. — Спорили со Стёпой, ругались, всё было. Вчера и не спорили, и не ругались, а не поняли друг друга, не сошлись во мнениях. Раньше всё было ладно в семье. Жили дружно, пока не ушёл из дома Сергей. С его уходом всё разладилось».
Наступило то, чего она так боялась: они остались со Степаном одни в доме. Два старых, никому не нужных человека.
«Как жить дальше, если все сыновья отвернулись от тебя? Сергей ушёл в чужой дом и не собирается возвращаться. Коля — далеко, теперь его дом в Москве. Он известный хирург и работу свою не оставит. Старший, Юра, заложил свой фундамент в далёком Владивостоке. У него трое своих сынов. Надеяться на его помощь не приходится. Он и в детстве был не ласков, особой любви к родителям не испытывал. У Юры своя жизнь, непонятная для нас со Степаном. Вот уже семь лет он не появлялся в отчем доме. Посёлок Лисьи Гнезда перестал быть родным для него. Большая часть жизни Юрия связана с приморьем.
Степан стал холоден, разговаривает со мной только при необходимости. Всё больше молчит».
С виду в их жизни вроде бы ничего не изменилось. Муж её не обижал, и тревожиться о чём-то не было причин. Но Ефросинья чувствовала, что произошёл какой-то надлом в их отношениях, что-то непоправимое произошло в совместной жизни. Надо было что-то срочно поменять, чтобы вернуть всё на свои места. Пожаловаться некому, поговорить не с кем. Не с Кутеихой же делиться своими мыслями. Никто не поймёт её трудностей. Иногда приходили письма от Николая, короткие и сухие. Ничего не тревожило его в родительском доме. Видимо, он уверовал, что Сергей находится рядом, поможет старикам в любой момент. Писать ему об уходе младшего брата в чужой дом не хотелось. Тяжёлые, безрадостные мысли вертелись в голове Ефросиньи. Порой она соглашалась со Степаном, что поступила несправедливо по отношению к Сергею, но побороть в себе необъяснимую неприязнь к невестке не могла. Приходилось терпеть и делать вид, что ничего существенного не произошло. Иногда она уходила в дальний угол подворья и давала волю слезам. Делала это в отсутствии мужа.
…Степан Жигарёв сидел у реки уже около часа. Ничего не смог он придумать, чтобы вернуть сына. Солнце поднялось довольно высоко, и ели обрели другую окраску: стали ярко-зелёными, более приветливыми. Небо блестело ослепительной синевой, не пуская облака дальше кромки горизонта. День струился свежестью и теплотой. Стояла пронзительная тишина, нарушаемая лишь изредка сильными взмахами крыльев таёжной птицы.
«А ведь Серёге на днях будет день рождения, — отметил вдруг про себя Степан. — Сколь же годков ему исполнится? Совсем запамятовал».
Он принялся исчислять годы сына, и только с третьей попытки ему удалось подытожить возраст Сергея.
«Уже двадцать семь, — продолжал рассуждать Степан. — Совсем, вроде, недавно со службы на флоте вернулся, а уже двадцать семь исполнится. — Сходить, поздравить, что ли? Нет, пожалуй, не надо этого делать. Оконфузит, и уйду я от него, как в навозе вымазанный. Вот ведь жизнь настала! Будто на фронте. Стоят люди напротив друг друга, не стреляют, и сближаться не собираются. Потому что враги. И мы, как враги. Заняли выжидательную позицию: авось всё утрясётся само по себе. Нет, так не бывает. Тут либо братание, либо война до победного конца. Неужели я ослеп под старость и не вижу той тропинки, по которой следует идти к сыну? Не бес же в него вселился, в конце концов, который вытравил в нём всё человеческое, оставив только враждебность и вечное непримирение».