— Отходим! — прокричал Сергей и выпустил две короткие очереди по высунувшимся «духам».
Шерстобитов и Катаев вскочили в полный рост и, стреляя из автоматов по холму, побежали к прапорщику.
— Идиоты! Ложись! — прохрипел Сергей. — Жить надоело, вашу мать!
Но солдаты не слышали его. Азарт боя вперемежку со страхом захватил их. Шерстобитов бежал и что-то орал. Вдруг он остановился. Закачавшись, медленно опустил автомат и упал. Вслед за ним зашатался Катаев и, развернувшись, почему-то побежал назад, к Сергею. Добежал и упал. Изо рта появилась кровавая пена. На правой стороне груди, медленно увеличиваясь, виднелось красное пятно.
«Салабоны, твою мать! Насмотрелись боевиков, стрелять от пупа вздумали, засранцы»! Внутри у Жигарёва кипела злость и бессилие.
«Вот тебе, Серега, и первая кровь. Она на твоей совести», — пришла внезапная мысль.
И тут в спину моджахедам ударил Суванкулов. Раздался чей-то испуганный вопль, без промедления застучали автоматы «духов». Приподнявшийся сержант Радомский, готовясь к перебежке, издал глухой стон и тяжело завалился набок. Рядом кто-то матерно выругался. Грязные «пакистанки» заметались у холма в замешательстве и снова побежали к позиции Жигарёва. В поле зрения появился гранатомётчик. Сергей выловил в перекрестье прицела его фигуру в халате, потянул пальцем спусковой крючок. Силуэт дёрнулся и упал. Выручил подбежавший Даничкин. Он швырнул в бегущих одну за другой две гранаты. Остальные «духи», забрав резко в сторону ущелья, стали поспешно отходить. Подошёл Суванкулов с бойцами.
— У тебя потери, Меченый?
— Да, — хриплым голосом зло отозвался Жигарёв. — Попёрли, как в боевике, в полный рост. Кричал им, засранцам, залечь — не услышали. Шерстобитов убит, Катаев и Радомский тяжело ранены.
— Ладно, Меченый, сопли распускать некогда. Сматываться надо. «Духи» здесь не все были, чует моё сердце. Мы с тобой обложились, причём очень жидко: не смогли отличить дозор от основной группы. Ухватились за наживку и сели на крючок. Ну да хрен с ним, первый блин всегда комом.
— Трофимов! — обратился он к радисту. — Свяжись с ротой!
— Есть, товарищ старший лейтенант! Я мигом!
Через несколько минут Философ говорил с Обориным. После разговора отдал наушники радисту.
— У нас, узбеков, не принято ругаться матерными словами. Но сейчас мне хочется нарушить обычай предков.
— Что? — не дожидаясь окончания замысловатой речи, спросил Даничкин. — Вертушки не придут?
— Придут… с запозданием.
— Тьфу, твою мать! — выругался прапорщик. — Солдат кровью истекает, моджахеды вот-вот вернутся, ты сказал ротному об этом?
— Сказал, Удача, сказал, разве не слышал? Вертушки на подлёте.
— Так отчего тебе хочется ругаться по-русски?
— Мы — разведчики или санитары?
— Выражайся яснее.
— Ротный передал просьбу пехоты.
— Ну?
— Спуститься вниз и обшарить сгоревшие машины. Забрать обгоревших водил.
— Ну, ротный, ну, Оборин! — возмутился Даничкин.
— Он сказал всё правильно, — промолвил Жигарёв. — Там тоже могут быть раненые и трупы. Моджахеды вернутся — надругаются. Этого допустить нельзя. Пошли.
— Машины сгорели, все видели, живых мы там не найдём, — пытался убедить Костя.
Спорить не стали, спустились вниз, к дороге. Подобрали обгоревших водителей, все трое успели в последний момент выпрыгнуть из кабины, но в живых остался только один. Он сильно обгорел и находился в бессознательном состоянии, бредил. Двое других были мертвы.
Подошли вертушки. Разведчики загрузили раненых и убитых, забросили трофейное оружие и взмыли в воздух. Посадку совершили в ближайшей медсанчасти пехотного полка, сдали печальный груз медикам.
Прибыли в роту, доложили о результатах проведённой операции. Оборин выслушал, помрачнел.
— Не знаю, как и докладывать. Задача, по сути, не выполнена, провалена. Купились на лёгкий успех.
Капитан заходил по палатке.
— Виноват во всём я, — не удержался Жигарёв. — Философ был далеко, решение атаковать принимал я.
— Чего ты добиваешься? — с раздражением спросил ротный. — Совесть мучает, душа требует наказания?
— Но задача-то не выполнена, «духи» ушли…
— Это война, Жигарёв. И сегодня был твой первый настоящий бой. Испытание ты выдержал и не береди свою душу. Она должна здесь зачерстветь, иначе воевать грамотно ты просто не сможешь.
— Правильно вы сказали, товарищ капитан, — как всегда, не сдержавшись, встрял Даничкин. Справедливость для него была превыше всего. — Чья тут вина, если душманов оказалась прорва? Я уверен, что мы напоролись на них совершенно случайно. Не поверю, чтобы на безоружную колонну бензовозов следовало нападать такой толпой. Здесь что-то не так.