— Так, мысли вслух.
— А-а, — понятливо отозвался водитель. — Подъезжаем. Куда направляемся? — он вопросительно взглянул на шефа.
— В контору.
Так они называли просторную четырёхкомнатную квартиру на окраине Москвы. Квартира была оснащена всем необходимым: связью, оружием, охраной.
— Кстати, Блямба, твой друг, случайно, не спортсмен?
— Боксёр, — приврал наполовину Генка. Он знал, что Игорь занимался боксом, но дальше третьего разряда его друг не ушёл.
— Направь его ко мне после обеда, потолкую. Пусть поковыряется в могилах пока, проверим, что он за фрукт. Может, в охранники переведу со временем.
— Хорошо, Александр Григорьевич. Созвонюсь, представлю.
Машина катила уже по знакомому переулку. Вот и дом, в котором располагается так называемая контора.
«Засиделись мы в этом месте, примелькались, — подумал Баклан. — Надо бы перебраться в другой район. Если роют в Афгане, то почему им, ментам, не появиться и здесь? Бережёного — Бог бережёт», — рассудил бывший зек, открыл дверцу и ступил на землю.
Было раннее утро. До жаркого дня было немало времени. Пока ещё воздух свеж и прохладен. Перед тем, как войти в подъезд, авторитет остановился, вдохнул полной грудью. В ноздрях приятно защекотал охлаждённый воздух.
«Нет, всё-таки я правильно сделал, что не стал с ними ссориться. Неприятности мне не нужны. Пусть они происходят с другими. Пока всё идёт хорошо. Времени достаточно, можно и подождать». В тайнике лежала и ждала своего часа часть предыдущей партии порошка. Баклан умолчал об этом, не давая козыря в руки военных. Авторитет потянул дверь на себя и вошёл в серый полумрак подъезда. Начинался очередной день, полный забот и ожиданий наркодельца Бакланова Александра Григорьевича.
Глава 16
Жизнь продолжается
Пока шла война в Афганистане, и Сергей Жигарёв исполнял там интернациональный долг, гоняясь в горах за душманскими караванами с оружием, жизнь в посёлке Лисьи Гнёзда продолжала течь размеренно и привычно. Степан находил для себя какую-нибудь работу и ковырялся во дворе под навесом, избегая солнцепёка. Когда наступали пасмурные дни, он покидал дом и уходил в тайгу. О цели своих походов Ефросинье не докладывал, но она и не донимала его расспросами. У неё была масса других, чисто женских дел. Она скребла полы с речным песком, стирала половики, часами пропадала на огороде. Одним словом, забот у неё было предостаточно. Так и проходили дни, ничем не отличаясь один от другого. В конце дня они ужинали, а потом, не сговариваясь, садились смотреть телевизор — маленькую переносную «Юность» в пластмассовом корпусе оранжевого цвета. Смотрели новости, в надежде узнать что-либо про войну в Афганистане. На экране мелькали лица передовиков производства — победителей всевозможных соцсоревнований, учёные делились информацией о своих открытиях и научных достижениях, военные гордились новейшим вооружением, а партийные работники, как всегда обещали светлое будущее. И ни слова об Афганистане. Как будто в этой стране ничего не происходило, а горы по-прежнему мирно дремали, как и тысячу лет назад, не содрогаясь от разрывов артиллерийских снарядов и не разбрасывая эхо автоматных очередей по глубоким ущельям. Степан и Ефросинья смотрели новости от начала до конца. Когда они заканчивались, Степан кряхтел и молчаливо сползал с кованого сундука у печки, выключал телевизор и отправлялся в постель.
Спать старики ложились засветло. Долго лежали и негромко переговаривались, наблюдая, как за окном тихо гаснет вечернее небо. Поверх ситцевой занавески на окне виднелся кусок пока ещё светлого горизонта. Желтовато-алая полоска на нём начинала суживаться, и блекла на глазах, словно хмурилась по причине быстрого окончания дня. Просочившаяся темнота с какой-то особой осторожностью сжимала пространство и обволакивала потаённые места комнаты сумеречными тенями. Потом запускался в работу невидимый механизм, и вечерние сумерки спрессовывались до абсолютной черноты. Большой фикус в углу медленно растворялся и, наконец, пропадал из виду совсем. Ночи стариков длинные, ох какие длинные! Их сон и явь в ночное время существенно не отличаются друг от друга, а лишь перемешиваются меж собою и создают что-то единое целое, название которому не придумал пока никто.
— Не спишь? — первым нарушает тишину Степан.
— Нет, — немного погодя отзывается Ефросинья.
Спят они отдельно, каждый на своей кровати, установленные перпендикулярно друг к другу, изголовьями вместе. Такое расположение позволяло им разговаривать, не напрягая слуха и не переспрашивая. В последние годы Степан стал плохо слышать и по настоянию жены приобрёл слуховой аппарат, благо ему, как участнику войны он отпускался бесплатно. Ложась спать, он снимал его и оставался «безоружным». Ефросинья произносила слова громче обычного, и Степан слышал её хорошо.