— Чего-то не идёт сон ко мне сегодня, — проворчал старик.
— Хм-м, он не идёт к тебе каждый вечер, не только сегодня, — прокомментировала Ефросинья в ответ.
Она прекрасно знала, почему нет сна у Степана. С тех пор, как они получили очередную весточку от сына и узнали, что он находится в Афганистане, сон пропал у обоих. Наступили бессонные ночи, в мыслях и думах о Сергее.
Письма из Афганистана шли редко, были сжатыми и сухими. Пока Сергей жил у Катерины Гайворонской, Степан и Ефросинья оставались относительно спокойными. Пусть их сын ушёл из дома не по-людски, без родительского благословения, без сватов и свадьбы, но он был всегда рядом, в родном посёлке. Шесть лет они наблюдали за молодыми исподволь. Сергей и Катерина жили не хуже других, и старики, смирившись с судьбой, благословили их в душе, восприняли случившееся, как непоправимый факт.
И всё бы ничего, да счастье молодых оказалось хрупким и недолгим. Видимо, червоточина, унаследованная от отца-душегуба, сделала своё чёрное дело, заразила изъяном душу Катерины.
«Не мог Бог поступить так с моим сыном, — не раз думала Ефросинья. — Всё это дело рук сатаны. Только он мог вмешаться в судьбу Серёжи, подсунув ему смазливую и развратную женщину. Потом в посёлке появился этот приезжий, Игорь. Откуда он свалился на нас, как снег на голову? Как будто кто-то незримый и завидующий другому счастью специально побеспокоился о том, чтобы рассоединить двух людей и растоптать их счастье. И как только сатанинское колесо сдвинулось с мёртвой точки, оно тут же закрутилось, быстро набрало обороты, и, не ломаясь на ухабах жизни, принялось коверкать на своём пути всё и вся, не предоставляя ни малейшей передышки для осмысления происходящего. Не устояла Катька перед развратником, попала в сатанинский водоворот и рада бы, наверно, вынырнуть на поверхность, да поздно уж… Что заставило её изменить мужу — одному богу известно».
Текли мысли Ефросиньи, лились картины ушедших дней.
… Вот Катя ещё школьница, в коротком платьице и белом фартучке, с букетом цветов семенит в школу к первому звонку. Её личико светится счастьем, тем самым, которое бывает только в беззаботном детстве, когда ребёнок полон ожиданий чего-то нового, незнакомого и неизведанного. А вот она уже в восьмом классе: с округлившимися коленками и проступающими сквозь сарафан, будто молодые грибочки под плотной хвоёй, маленькими грудками. Повзрослевшая и задумчивая. В то время их Сергей уже служил на флоте. Зардевшись от смущения, Катя, не единожды преодолевая страх, подходила к Ефросинье и интересовалась службой сына.
— Никак, втюрилась Катюха в нашего Сергея, — говорила Ефросинья мужу после каждого разговора с девушкой.
— Ну, что ж, дело-то молодое, заковыристое, пущай якшаются, — отвечал Степан, степенно подкручивая усы. — Девка неизбалованная, отец её культурный, грамотный, ничего дурного не преподаст. К тому же, и лицом, и телом она баская, тут уж супротив неё ничего не скажешь.
И как всё круто поменялось, когда народ вдруг узнал правду о Гайворонском. Мнение стариков о девушке изменилось на сто восемьдесят градусов.
«Если отец смог жить столько лет двойной жизнью, маскируясь под другой фамилией, — рассуждала Ефросинья, — то почему бы и дочери не унаследовать его черты?»
И она невзлюбила Катерину, стараясь всячески оградить сына от дочери предателя.
… — Как думаешь, что наш Серёга будет делать, когда вернётся с войны? — начал разговор Степан после длительной паузы.
— Кто ж его знает, что он удумает на этот раз? Может, побывает в отпуске и улетит куда-нибудь на край света.
— Почто так думаешь?
— А тут и думать нечего. У него теперь судьба военного. Из армии его так просто не отпустят. Турнут куда подальше, заставят обучать необстрелянных.
— Да-а, долгонько, знать-то, придётся нам с тобой его ждать, — с грустью произнёс старик.
— Я, Стёпа, согласна ждать его до скончания века, лишь бы вернулся он с этой окаянной войны живым и невредимым.
Ефросинья тяжело вздохнула и заворочалась в постели. Её кровать, являясь чуть ли не ровесницей ей самой, жалобно проскрипела под хозяйкой.
— Хоть бы смазал кровать-то, что ли, — проворчала она. — Который год уж стонет, а ты будто и не слышишь.
— Как же я её смажу? В ней, окромя сетки, и нет ничего. А скрипит она от того, что сетка панцирная, трутся пружины промеж собой, тут уж никуда не денешься. Конструкция такая.