— Констру-укция, — язвительно передразнила мужа Ефросинья. — Лень твоя виновата, а не конструкция. — У тебя-то она, что, другая? Почему не скрипит? — не унималась супруга.
Степан чертыхнулся недовольно, но промолчал, не найдя подходящих слов в своё оправдание.
— Ладно, посмотрю завтра, — спустя некоторое время с неохотой пообещал он жене. — Может, чего и придумаю.
Долго лежали молча. Обоим не спалось.
— А ведь не вернётся Серёга в посёлок, даже если со службы уйдёт. Не вернётся, не захочет он видеть жену-изменницу.
Поразмыслив о чём-то, добавил:
— Зря мы, Фрося, отвернулись от молодых пять годков назад.
— Не пять, а шесть. С памятью совсем плохо стало?
— Зря, — старик пропустил мимо ушей замечание жены. — Была бы Катька под присмотром у нас, хаживала бы в гости с Анюткой. Тогда бы никакой Игорь не приклеился, и не смог бы охмурить её.
— Тю-ю, знаток бабьих душ! Сколько лет тебе уже стукнуло, а всё ещё наивным остался. Катька-то изменяла Серёге не в своём доме, не на своих перинах принимала его, а делала всё это на работе, в тайге. Если уж на то пошло, то знай: баба коли не захочет, никакой красавец на неё не заскочит. Сама она, сама захотела с этим приезжим развратничать. Никто её силой под него не подкладывал.
— Это правда, — согласился Степан. — Одного не пойму: почто она за этим мастером не поехала? Говорят, звал ведь её с собой.
— Звал, как же. Проходимец он, этот Небаскин. Обманул и исчез. — В голосе Ефросиньи прозвучали нотки сожаления.
— А мне сдаётся, казнит она себя за содеянное. Надеется на прощение.
— Ну и пусть себе надеется. Сергей всё равно не простит. Не такой он у нас.
— Да уж, здесь ты права. Серёга измены не прощает. Вспомни, сколько бывших друзей он оттолкнул от себя? Со всеми расстался без сожаления, кто предал его, либо однажды покривил душой.
Ефросинье было ничуть не жаль жену сына. В её сознании навечно утвердилось единственное суждение: измена мужу в любом случае не останется безнаказанной. Рано или поздно, но расплата обязательно наступит. И совсем не важно, в каком виде она проявится. Главное — отступницу настигнет кара божья. Пусть это будет проклятье близких людей или невыносимые трудности в дальнейшей жизни, или неожиданно вдруг обнаружится тяжёлая и неизлечимая болезнь, а то и того хуже: произойдёт несчастный случай. Да мало ли что может случиться? Результат один: изменница, так или иначе, всё равно будет наказана. Либо морально, либо физически. Так она мыслила, потому что поруганным оказался её родной сын. А что было бы, скажем, если бы задурил сын, её родная кровиночка, с какой-нибудь смазливой вдовушкой? А Катерина оставалась бы верной мужу до последнего дня? Об этом Ефросинья как-то не думала. Видимо, для любой матери собственное дитя всегда остаётся непорочным.
«Настрадался Сереженька, что и говорить. Ох-ох-ох!» — думала она сейчас, лёжа в постели. У неё не было ни малейшего желания продолжать разговор со Степаном на тему: простить или не простить Катерину.
«Жила Катька с Серёжей, как за каменной стеной. Чего ей ещё не хватало? Что ещё нужно было? Дочь предателя, отвергнутая всем посёлком, была подобрана и согрета её сыном. И после всего, что сделал для неё Сергей, она выкинула такой крендель. Задурила, неблагодарная баба, захотелось ей неизвестно чего. Срамница, одним словом».
Но чем больше Ефросинья рассуждала, тем больше её тяготило что-то изнутри. Но что? Судьба внучки, которая на загляденье всем поселковым росла умной и старательной девочкой? Ухоженная, всегда опрятно одетая на городской манер, в отличие от других ребятишек.
Словно почувствовав её терзания, Степан продолжил:
— А что, если Анютка начнёт навещать нас? Родная, всё-таки, и безвинна, как не крути.
Ефросинья не отзывалась.
— Ты что, уснула?
— Вначале внучка придёт, а потом и Катька заявится. Найдёт предлог для посещения твоего дома. То Анютка припозднилась и не пора ли ей домой. А то скажет: надо пораньше спать её уложить. Шустрая бабёнка, эта Катька, прикидывалась только невинной овечкой. И начнёт тебе нервы мотать, не отвяжешься. Я ведь тебе говорила, что не нужна она мне, блудница. Не хочу видеть её бесстыжие зенки.
Кровать под Ефросиньей опять злобно заскрипела.
— Понесло, — обиделся Степан и отвернулся к стенке.
«Как же ты, Фрося, не можешь понять и согласиться со мной, что ничего уж не изменить и не повернуть вспять. Жизнь продолжается, и её не остановить, не удержать, как ни старайся. У Сергея ведь тоже была женщина, Марина Пшеничникова. Жил он с ней, чего тут греха таить. Жил, как с женой. А Катька видела всё это и продолжала любить Сергея. Выспрашивала всё о нём и не осмеливалась подойти, чтобы объясниться. Так кто ж тогда кому изменил? Откуда же, Фрося, нам знать, кто кого любит, а кто лишь создаёт видимость? Мы не боги, не можем заглядывать в душу человека. Кто знает, может, Сергей по-прежнему любит свою первую женщину? Может он запутался в своих чувствах и облегчённо вздохнул, когда узнал об измене жены. Может, и войну-то выбрал вместо отдушины и теперь ему легче дышится. Не понять нам с тобой, Фрося, не разобрать того, что творится в сердцах молодых. Они не такие, как мы, не хотят примиряться с судьбой. Хотят поспорить с ней и доказать свою правоту. Может, и правильно поступают, как знать? С тобой, Фрося, тоже вон что-то неладное творится. Никогда не перечила мне, все решения я принимал сам, а тут взяла и воспротивилась. Родную внучку не хочешь пустить на порог. Ждёшь чего-то, молчишь, как дундук. Ну да ладно, утро вечера мудренее. Увижу Катерину, поговорю».