Перед Сталиным, видимо, встал давно назревший вопрос — об интеллигенции. Ее трудней лишить слова. Она мешает.
"Первый и основной вывод состоит в том, чтобы партия решительно ориентировалась и равнялась по пролетарскому сектору нашей партии, чтобы зажать, сузить вход для непролетарских элементов или закрыть его вовсе, шире открыв двери для пролетарских элементов".
Вот почему в 1930 году были отменены приемные экзамены в вузах!
Абитуриенты затем принимались исключительно по анкетным данным — рабочие, крестьяне и их дети. Для интеллигенции норма — три процента от общего числа студентов. Программы урезались, сроки обучения сокращались. Вуз можно было закончить за три — три с половиной года.
Оппозиционеры требовали демократии, т. е. права свободно выражать мысли, без оглядки на указующий перст. Сталин утверждал теперь, что бывают моменты, когда нет возможности и смысла проводить демократию: для нее нужен целый ряд внутренних и внешних условий. Например, международные условия, обеспечивающие мир.
И тут Сталин поступил так, как он всегда затем поступал в безвыходных ситуациях, — подменил смысл термина. Только что он утверждал, что бывают моменты, когда нет возможности проводить демократию. Здесь под словом "демократия" подразумевалось право свободно выражать мысли. Затем он подставил другой смысл: социалистическая демократия не в том, чтобы устраивать из партии дискуссионный клуб. Она — в широком участии трудящихся масс в управлении государством.
При таком толковании демократия из пока недостижимой стала вполне, казалось, доступной. Лишь великая благая цель могла дать ему силы.
Сохранить и укрепить власть, которая лет за десять-двадцать установит новое общество, предсказанное Марксом. Утвердить себя во главе этой власти. Какая задача!
"Мы живы, кипит наша алая кровь огнем неистраченных сил", — цитировал он Уитмена в одном из писем.
Словно круги по воде, еще долго колыхались поднятые дискуссией словесные волны.
Он всегда ловко использовал против оппозиции авторитет Ленина. "Почему Преображенский не только в период Брестского мира, но и впоследствии, в период профдискуссии, оказался противником гениального Ленина? Случайно ли все"?..
И реплика Преображенского: "Своим умом пытался работать".
Вот что Сталину постепенно удалось искоренить. А потом уж по инерции пошло. Говорили то, что велено, а думать постепенно разучились — беспокойное невыгодное занятие, противоречащее инстинкту самосохранения.
Может быть, все это лишь детали борьбы, ее тактика, не меняющая главной сути?
Но разве это второстепенные детали — каким путем отправиться, как построить упряжку, кому вручить кнут и в какой мере его применять?
О, все это были вопросы жизни и смерти целого поколения! Здесь, в этом узком кругу, решалось будущее. Еще где-то в нэпманских ресторанах пели цыганские хоры. Звенели трамваи, проносились лихие извозчики. Скоро, скоро всем предстояло ходить по струночке, с опасливой оглядкой друг на друга, помалкивая и дрожа. Предстояли страдания, преступления против совести и одновременно великие усилия, подвиги, достижения.
И над всем готова была воздвигнуться легендарная фигура нового бога. Бог был не слишком совестливым, скорей даже коварным, говорил с резким акцентом и носил черные кавказские усы.
9. ОТЗОВЕТСЯ В ОТДАЛЕННОМ ЗВЕНЕ
На следующий день была теплая сухая погода. Даша читала до обеда, не отрываясь. Днем отправилась погулять, а заодно поесть в диетической столовой неподалеку.
У раздаточной в душном закутке стояла очередь. Люди терпеливо стояли с подносами в руках, потные, взмокшие. Даша вскоре пожалела, что влилась в их жаркий поток, но дома рыба съедена, холодильник пуст. Хоть раз толком пообедать.
Когда получили в мисках горячее варево, не оказалось на месте чистых вилок и ложек. Народ топтался в ожидании. Варево остывало.
— Бастуют они, что ли? — буркнул простоватый парень из очереди.
— Ну да, у нас побастуешь! — отозвался дядька постарше. — Тебя скрутят. — И, подмигнув, добавил: — У нас можно только бастовать втихую — на работе не работать.
Даша мысленно отметила про себя: "Осмелели, говорят в полный голос. Попробовали бы при Сталине".
Уже сидя за пластмассовым столиком, облитым каким-то супом, заваленным остатками еды, недоеденными кусками хлеба, Даша вдруг вспомнила, как в декабре возле кафе "Шоколадница" у метро "Октябрьская" с ней ни с того ни с сего заговорила пожилая женщина: "Смотрите! В подземном переходе ступеньки вычистили. Событие!". Даша посмотрела на ступеньки, а женщина словоохотливо продолжала, как будто ей покоя не давало желание высказаться: "Сейчас я проходила возле больницы. Каток! Никто ничего не хочет делать".