Вместе с отрывками из Зощенко лежал "Реквием" А. Ахматовой. Переписала как-то у Нинки, а та еще у кого-то. Ахматову сейчас превозносят. Даже великою иногда называют. Даша листала страницы "Реквиема": "Муж в могиле, сын в тюрьме, Помолитесь обо мне…". Боже мой, что же это! Раньше это как-то иначе воспринималось:
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами
И безвинная корчилась Русь.
Под кровавыми сапогами их
И под шинами черных "марусь".
Увозили тебя на рассвете!
За тобой, как на выносе, шла…
…Все тогда затаились. Говорили с оглядкой… Доносили на друзей, соседей, родных, Сталин и сам стал заключенным. Ни шагу без конвоя. Двух ночей подряд не смел якобы ночевать в одной и той же комнате. Метался, как затравленный. В его сейфе лежали бесконечно длинные списки погубленных. Говорят, он страдал бессонницей, манией преследования. Были у него когда-нибудь минуты сожалений?
Понимал он, что главное преступление не только в том, что загублены миллионы жизней, а в том еще, что перед многими будущими поколениями страшно дискредитируется великая идея Христа о справедливости, всеобщем братстве и равенстве? Высказанная еще в далекую эпоху рабовладения, идея эта не могла осуществиться раньше, чем достигнут будет высочайший уровень техники и массового сознания.
"Нет, так жить нельзя! — решила, наконец, Даша.
— Пусть что угодно, только не этот постоянный страх и рабские восторги перед ловко сотворенным кумиром! Нет!
Адвокат было высунулся, но отлетел прочь. Замолчал и прокурор.
"Никогда! Никогда! Вообще — неучастие. Ни в чем. Звери! — Такие или подобные мысли сумбурно мелькали. — Рыщут волки, вырывая друг у друга добычу".
"Никогда, никогда!" — про себя повторяла она бессмысленно, Ничего не хотелось знать. "Без толку все! Буду жить сама по себе". Сначала нравилось: проникнуть на неведомую землю — таинственную, запретную, а теперь… К чему это исследование?
Она убрала все записи, потом свалилась на диван и в забытьи, не зная, что предпринять, лежала час неподвижно, как мертвая. Потом вставала, ходила по комнате, опять лежала. Так продолжалось долго. Видимо, устала за последние недели.
Даша в общении деликатна, но любит одиночество, любит подолгу думать, словно отключившись от окружающего. Потом резко, решительно возвращается к реальности, хотя и ненадолго. Снова думает… Но такие переходы крепко мешают: школьному учителю нужна постоянная бдительность, строгая требовательность. У слишком задумчивых и деликатных в классе шум, беспорядок. Придется себя ломать! Учитель не по призванию — страдалец. Так хотелось бы решать интересные научные проблемы, думать, читать. Конечно, в аспирантуре, если там руководит папин приятель Саня, тоже не идеал. Но хоть какая-то возможность спастись от школы и молча сосредоточиться.
Потом она поднялась и быстро начала собираться. Сложила книги Сталина в две сумки, чтобы отнести на место — в отдаленный ящик отцовского шкафа. Хорошо, что так их прочитала.
А теперь ослабели тиски, стал расшатываться порядок. Помочь этому расшатыванию? А что дальше? Хаос?
Она снова присела, задумалась…
21. МУЧИТЕЛЬНЫЙ ПОИСК ИСТИНЫ
"Какой в нем человек погиб! — вдруг подумала Даша. — Не тогда погиб, когда упал в своей комнате в Кремле и лежал неподвижно, а гораздо раньше, — и не знал, что погиб. Ведь он верил, что прав".
Да, вот что главное… Все делалось якобы во имя высшей цели — Царства труда, справедливости, грандиозных свершений. А вдруг все-таки он верил, что ради этого действует, а все остальное — средства! Что когда-нибудь (лет через 10–20) эта цель будет достигнута, а до тех пор безграничная власть, его власть — средство сохранения железного порядка и стабильности.
Да кто знает, о чем он думал. Скрытный он был, осторожный, недоверчивый.
Хотя… Р. Конквест приводит в книге "Большой террор" достаточно страшную характеристику: "Когда следователь попытался вынудить у Мдивани (бывший Председатель Совнаркома Грузии) признания, тот, по имеющимся сведениям, ответил: — "Вы меня уверяете, что Сталин обещал сохранить жизнь старым большевикам! Я знаю Сталина 30 лет. Сталин не успокоится, пока всех нас не перережет, начиная со своего непризнанного ребенка и кончая своей слепой прабабушкой". (Р. Конквест. Большой террор. "Нева" ╧ 4, 1990 г., стр. 140)