Хотя, некоторые из замеченных Китяжем и ребятами, тоже были вооружены. Не так хорошо, как «КАНД», но всё же… Они могли испортить настроение даже разведчикам. Однако, увидав поднимающиеся в их стороны стволы, вооружённые аборигены исчезали. Прятались, будто проваливаясь сквозь землю.
Так, не особо спеша, группа дошла до «Финляндского, железнодорожного моста». От моста, конечно, осталось одно название. Уровень его горизонта был на много выше, чем, например у того же «Александра Невского», поэтому и пострадал он заметно серьёзнее. Железа практически не было. Остались одни «быки», на которых раньше крепились «фермы». Обломок одной такой «фермы» сиротливо торчал изо льда километрах в полутора от того места где ему положено было быть. «А ведь эта штуковина весит не один десяток тонн. А её, как пушинку… Пипец» — подумал, глядя на всё это, Китяж.
— Влево, девяносто. Вдоль железки, — наконец скомандовал он бойцам, — Классическим «квадратом». Я замыкаю. Вперёд.
Вдоль железнодорожной насыпи пробираться было довольно проблематично, поэтому команда предпочла двигаться по замусоренной, засыпанной хламом и обломками строений, улице. Дойдя до моста, за которым начинался Дальневосточный проспект, Никотин поднял вверх сжатый кулак. Команда моментально остановилась. Ребром ладони капитан показал направление наблюдения и осторожно посмотрел из-за угла, под сам мост.
— Заходите, не бойтесь, — послышался голос из-за обгоревшего остова КамАЗа лежащего на боку, — только стволы опустите. А лучше, магазины отстегните. Не ровен час, стрельнёте в птичку а попадёте в меня.
Никотин внимательно осмотрел груду железа, перекрывавшую проход под мостом. Нагромождение хлама, выглядевшее хаотичным, было таковым только на первый взгляд. По факту, он являлось хорошо укреплённым опорным пунктом. При желании и наличии запасов, оборону в нём можно было держать не одни сутки.
Никотин вопросительно посмотрел на Китяжа. Тот лишь молча, развёл руками, и начал присматриваться к развалинам старенького Сталинского домика. Движения там не было, однако сканер подсказывал, что в развалинах как минимум четыре человека.
— Да не стойте вы на холоде, — продолжал голос из-за КамАЗа, — Себя морозите и людей моих.
— Ладно, капитан, — Китяж показал всем кулак, предварительно ткнув растопыренные пальцы в глаза, — Не будем отказывать гостеприимному хозяину, — и отстегнул магазин от ВАЛа, повесил его автомат на плечо, попутно расстёгивая кобуру, — Заходим, братцы.
И пошёл первым. За командиром последовала и его группа.
* * *К остову КамАЗа был привязан огромный тент, под которым расположилось десятка два вооружённых людей неопределённого возраста и пола. Почему не определённого? Да потому что были они настолько грязные, что определить их возраст и половую принадлежность было практически невозможно. А что касаемо тента, то с другой стороны он крепился к сгоревшему автобусу, с надписью на борту «ХК СКА». По центру тента стояла печка-буржуйка, на которой стояло сразу два чайника. Оба кипели.
— Чайку хотите? — спросил мужчина лет пятидесяти пяти, который сидел у буржуйки и был самым чистым из присутствующих. На нём даже был Тулуп, из под которого виднелся грязнейший костюм.
— С чего такая любезность? — поинтересовался Китяж, осматривая людей под шатром. Люди делали вид, будто им безразличны пришедшие военные и продолжали заниматься своими делами. Кто-то пил водку, спертую с разрушенного ЛИВИЗа, кто-то играл в карты, на патроны, кто-то просто спал. Или пытался заснуть.
— Резонный вопрос, — кивнул мужчина, — Разрешите представиться, господа военные. Куйбышев. Михаил Соломонович. Бывший профессор филологического факультета.
— Очень приятно, — кивнул в ответ Китяж, — Но вы не ответили на мой вопрос. И с чего это вы решили, что мы — военные?
— Молодой человек, — ухмыльнулся бывший профессор, — Я же вам не босяк, который вышел из подворотни и требует, чтобы вы отдали ему шапку. Я многое повидал за свою жизнь. И военных тоже. А вы, простите, как вас по батюшке?
— Кирилл Александрович.
— Вот, вот. Вы мне, Кирилл Александрович, фуфло толкаете, простите за жаргон. Так вы будете чай?
— Не откажемся, — Тяжин прищурился. Он всегда прищуривался, когда разговаривал предельно осторожно и внимательно. Он пытался поймать собеседника в воображаемый прицел. Когда это ему удавалось, он мог поймать и нить беседы и вести её уже в том направлении, в котором нужно было ему, Китяжу. Куйбышев, как чёртик, никак не хотел ловиться в этот прицел, — Только уж, и вы с нами… Будьте любезны, Михаил Соломонович.