И ещё один удар. В солнечное сплетение. Его Кирилл почти выдержал, но Борис, действительно, был огромен и «пробил» хвалёную мускулатуру.
— Тебя, говно, сейчас не спрашивают. Разведчик… Что же ты здесь забыл, разведчик. И что это за ГРУ такое, что так легко себя пленить позволило? И самое главное, что это ты про никотин говорил, который убивает?
Кирилл немного отдышался от удара и продолжил свою издёвку.
— Что-то мне не очень-то верится, что ты здесь рулишь, Боренька. Мне кажется ты простой вышибала. Так. Кувалда ходячая. Заводишься от простой шутки, и вопросы задаёшь слишком простые. Нет, чтобы спросить, сколько жителей в Китае или, например, где находится Везувий… Нет, тебе сразу подавай, кто, откуда, зачем, что делать и кто виноват… Сошка ты Боря, мелкая… А вот с твоим непосредственным начальством я бы поговорил…
Снова удар. На этот раз так сильно, что у Китяжа полетели искры…
— Всё сказал? — злобно прошипел Борис.
— Ударишь ещё раз — лишишься глаза, — выдохнул Китяж, — Я буду разговаривать с пастухом, а не с его безмозглым бараном…
И Кирилл увидел как медленно, Борис замахивается. Он был очень сильный… И в этом была его главная слабость. Очень сильный — очень неповоротливый…
* * *Представьте себе трубу двенадцать метров в диаметре и почти двадцать километров длинной. Представили? Я — нет. Не укладывается у меня в голове, как такое сооружение может находиться на глубине девяносто метров, под городом, который построен на болоте. Всё это должно было рухнуть, затянуться трясиной, заплыть водами Невы.
Но, не рухнуло, не затянулось, не заплыло. Мало того — работало, даже после удара. Конечно, канализационных стоков стало совсем мало — только из ведомственных бомбоубежищ и со станций метрополитена. Даже то, что Питерское метро считается самым глубоким в мире, не сказалась на работе коллектора. Он, всё равно был проложен глубже.
Первое, что захотел сделать Миша, когда прошёл через железную дверь с иллюминатором, и попал в главную трубу, было желание крикнуть «Э-ге-гей»!!! И поверьте мне, он бы это сделал, но… Он увидел свет фонариков, где-то в полутора километрах к северу. То, что это именно фонарики, Миша понял по их движению. Двигались они там, где труба поворачивала на запад, вдоль Невы.
Миша спрыгнул со ступенек и возрадовался тому, что нашёл именно резиновые сапоги. Дерьма было по щиколотку. Резаным сапогом он чуть не зачерпнул этой зловонной жижи. Но — обошлось, и он почавкал в сторону норовящего ускользнуть за поворот света фонариков. Надо было торопиться. Если свет пропадёт, то он просто будет двигаться на ощупь. А в таком сооружении это равносильно смерти. Пару раз казалось, вот-вот, и свет исчезнет, пропадёт, и останется только садиться и умирать в этих фекалиях, но Мишка лишь прибавлял шагу, и свет снова мелькал где-то вдалеке. Один раз луч даже повернулся в его сторону, но Козыревский был так далеко, что светящий фонарём просто его не увидел.
«А мог бы и пальнуть!» — усмехнулся Мишка и понял, что данная скорость является оптимальной.
Пройдя около полутора километров после этого инцидента, Мишка заметил, как фонари остановились, постояли секунд тридцать, а потом распахнулась дверь, из которой ударил яркий свет. Михаил тоже остановился и стал наблюдать. Фонарики зашли в распахнутую дверь и она закрылась. Оставив один луч света, который, почему-то не шевелился и светил лишь в противоположную стенку.
Убедившись в том, что свет, действительно неподвижен, Миша не спеша, чтобы, не дай Бог, не нашуметь, пошёл к нему.
То, что это такая же железная дверь, как и та, через которую он вышел в эту городскую прямую кишку, Козыревский понял, когда до неё оставалось метров двести.
«Надо же. Даже охраны не выставили. Неужели, настолько уверенны? Хотя… Чего им бояться. Система глубоко, посторонние не сунутся. Тем более — такие надписи на дверях. По теперешнему времени, надписям надо верить. Если написано „Не лезь — убью!“ значит, лучше действительно не лезть. Чревато…»
Бывший радист-разведчик аккуратно подошёл к двери. Точнее, последние метры до неё, он прополз на карачках. «Если в иллюминатор смотрят, надо подойти так, чтобы не заметили.»
Но, по тени, которой не было на противоположной стене, Миша понял — «Никто не смотрит, значит, у двери никого».