Малышев положил руку на плечо Прохорова.
— Поезжай быстренько на завод, здесь всего четыреста верст, и привези трактора. Понял? Исправь свою ошибку и никогда больше не повторяй. Ты на очень важной работе, Василий Тихонович, помни это.
Прохоров молча выпятился в дверь.
Ковалев знал, как умеет ругать Малышев! Однажды во время войны 1939/40 года Ковалеву крепко досталось от него за непоставку вовремя двадцати четырех тысяч шпал для строительства дороги Петрозаводск — Суоярви. Бегом бежал тогда Ковалев от треста до вокзала, вскочил на площадку товарного вагона и на лютом морозе проехал восемьдесят километров, чтобы скорее попасть в леспромхоз. Четыре шпалорезки леспромхоза работали круглосуточно, не останавливаясь ни на минуту, и четверо суток Ковалев не покидал их, ни разу не заходил к себе на квартиру. «Пятьсот реальных в смену, пятьсот, без этого домой не отпущу», — хрипел он рабочим. К концу недели все двадцать четыре тысячи шпал были отгружены по назначению. «Но как сумеет Прохоров трактора привезти, не представляю», — думал Ковалев, глядя вслед ушедшему снабженцу.
А Малышев, уже забыв про трактора, сел на диван рядом с Ковалевым и проникновенно, с ноткой тревоги в голосе, заговорил:
— Плохо у нас, Сергей, в Южкареллесе, очень плохо. Не тянет Воронин, не получится из него настоящего управляющего. Время сейчас тяжелое, работать надо энергично, продуманно, а он ходит, словно через месяц рожать собрался. Как ты думаешь, кого бы нам на трест поставить?
Ковалев посмотрел Малышеву в глаза. Была в них озабоченность и налет тоски. И тогда Ковалев решительно сказал:
— Отдайте Южкареллес мне.
Малышев отшатнулся от Ковалева, словно ожегся, и впился в него глазами.
— Ты что, Сергей, ты что?
— На время...
— И первым замом и управляющим?
— Да, пока человека хорошего подыщем.
— Но ведь у Южкареллеса не только больше половины министерского плана, но и восстановление всех леспромхозов...
— Вот пускай и руководит им первый заместитель министра.
Малышев обхватил плечи Ковалева своей сильной рукой и, глядя своими карими глазами в его серые глаза, растягивая слова, спросил:
— Ты серьезно это, Сергей?
— Вполне.
— А выдержишь?
Ковалев рассмеялся:
— В 1936 году на практике в Кондопожском мехлесопункте я у Тидена, а потом у Башмачникова на четырех должностях работал: мастером по погрузке, плановиком, статистиком и личным секретарем начальника мехлесопункта. Матрац, свернутый в трубочку, держал у себя за спиной. Разворачивал его тут же у стола часа на два в сутки. Ничего, выдержал. Хотелось в академию с большими деньгами вернуться, эти молодцы мне все четыре жалованья полностью выплачивали. Справлюсь, Александр Иванович, не бойся, и двух зарплат просить не буду.
— Позвоню Куприянову?
— Звони.
Куприянов полностью одобрил предложение и приказал завтра же перевести трест Южкареллес в нижний этаж министерства, выделив там кабинет Ковалеву как раз под его министерским кабинетом.
Положив трубку, Малышев долго сидел за столом в задумчивости. Потом медленно подошел к продолжавшему сидеть на диване Ковалеву и тихо заговорил:
— Счастливый ты человек, Сергей. Молодой, на десять лет моложе меня. И все дороги перед тобой открыты. Смотри, у Куприянова твое предложение даже йоты сомнения не вызвало, уверен, что ты справишься. Да-а, широкие дороги перед тобой открыты, далеко пойти можешь.
— Нет, Александр Иванович, мои дороги за пределы Карелии ни в какую сторону не пойдут. Из Карелии я никогда никуда не уеду.
В дальнейшем жизнь покажет, что Ковалев останется верен своему слову: звали его и в Архангельск, когда ликвидировали Карельский совнархоз, и в Москву, когда восстанавливали министерства. Не поехал.
— Что ж, и здесь работы хватит, — помолчав, продолжил разговор Малышев. — Сядешь в мое кресло, хозяйство вырастет, работать будет над чем.
— Что-то у тебя настроение испортилось, Александр Иванович, не я ли виноват со своим предложением?
— Нет, Сергей, не ты. Я ведь понимаю свое положение. Закончит страна залечивать послевоенные раны, и жизнь зашагает вперед семимильными шагами. А я куда со своими шестью классами? Кому я буду нужен?
Ковалев испугался тона, которым была сказана эта фраза. Тоска, глубокая тоска в ней была и — безысходность.
— Что ты, Александр Иванович, ты еще...
— Не надо, Сережа, не надо. Я человек взрослый. Ты же знаешь, что я работу свою люблю, работать умею. И не сами шесть классов меня тревожат...
— Так что ж ты тогда в хандру...
— Постой, не перебивай. Беспокоит меня то, что из-за этих шести классов живу я не полной жизнью, как полагается нормальному человеку, а только половиной. Понял?