— Заставь его успевать, поговори с ним...
Кондратьев был разумный руководитель, думающий человек. Он понимал, что Ремнев говорит дело, а он, начальник лесопункта, занимается демагогией. Он сам многократно задумывался над тем, как избавиться от простоев, вызываемых строгим разделением труда на лесозаготовках. Его мучили не только простои, но и огромные потери древесины — прямое следствие этого разделения труда.
Трелевщик получает деньги только за стрелеванную древесину. Останутся бревна на лесосеке не стрелеванными — ему наплевать. Грузчик на верхнем складе получает только за погруженные бревна. Останется часть из них лежать на верхнем складе и портиться — ему дела нет. Вот и валяются, гниют заготовленные бревна по всему лесу в очень больших количествах. А что ты будешь делать? На последнем республиканском совещании в Петрозаводске опять строго сказали: «Четкое разделение труда в бригаде — основа организации лесосечных работ». Вот и попробуй...
— Ты что хочешь, Степан?
— Я прошу разрешения провести в моей бригаде опыт: трелевщиков включить в состав бригады, лес принимать от нас не на делянке, а на верхнем складе, заработок начислять сразу на всю бригаду.
— А потом?
— Что — потом?
— Заработок-то как делить будете?
— Об этом мы в бригаде договоримся.
Кондратьев заерзал на стуле. Ему и хотелось ухватиться за доброе дело, и пугала неизбежная кара.
— Значит, полная отмена разделения труда? — хрипло выдавил он.
— Этого я не знаю. Я, Иван Федорович, в качестве опыта...
— А если меня в качестве опыта с этого стула... фьють?
— Мы только попробуем.
— Попробовала одна девка... Нет, давай так: ты переговори с бригадой обо всем, толком переговори. Я трелевщиков к этому разговору подошлю, а потом мне скажете. Особенно о разделении заработка внутри бригады постарайтесь придумать что-нибудь умное. Понял?
А еще через две недели Кондратьев направился в леспромхоз просить разрешения на перевод всех бригад лесопункта на работу по методу, предложенному Ремневым, с распределением заработка внутри бригады по коэффициентам.
Вечером с улицы ввалился и встал у порога весь мокрый Алексей. Он снял с головы шапку, встряхнул ее и посмотрел на пол. Под ним уже была лужа. Жена замахала руками и бросилась к мужу.
— Ну куда же ты, куда такой лезешь? Смотри, уже целое озеро под тобой. Разденься в сенях.
— А оттуда в портках или вовсе нагишом? Я насквозь мокрый, все надо сменить на сухое. Снизу вода, все кругом тает, сверху дождь идет. Мокрые почти с самого утpa. А изволь вкалывай, план надо выполнять. Чертово производство, кто его только придумал!
— Иди, иди, наговоришься за столом, я ужин готовлю. Степан скоро придет. Нижнее я тебе вынесу в коридор.
— С тебя сегодня двойная порция, так?
— Да иди ты, христа ради, иди. Сдалась ему эта водка проклятая, чтоб ей неладно было!
Переодевшись, Алексей уселся возле стола на стул, закурил и после нескольких затяжек спросил:
— А как ты думаешь, надолго у Степана такой выдержки хватит?
— Ты про что?
— Убить человека, отсидеть огромный срок в лагерях — это, брат, не шутка. Таких в святые угодники неохотно принимают. А он ведет себя и дома и на производстве — лучше не придумаешь. Значит, натуру свою силится переделать. Без срывов навряд ли это бывает, не слыхал я о таком что-то.
— Неужто он... — растерянно проговорила Вера Ивановна, — неужто что с ним случится? Очень хороший человек, на редкость. Такому бы да красоты немного...
— Вот, вот, вашему брату только бы насчет красоты... Ты смотри у меня...
Дверь приоткрылась, высунулась голова Степана.
— Вера Ивановна... A-а, и ты дома, Алексей? Будь другом, выдвинь мой чемодан из-под кровати, достань там пару исподнего белья, сверху лежит, брось мне сюда в сени, насквозь промок, надо переодеться.
Через полчаса все трое сидели за столом. Перед каждым тарелка супа, посреди стола общая миска с кашей.
— А положенное? — спросил Алексей.
Вера Ивановна молча встала, достала из буфета пол-литра водки и поставила перед Алексеем. Тот взял бутылку, умильно посмотрел на нее и, прижав к груди, шутовски закричал:
— Милая ты моя, отрада ты единственная, не будь тебя, давно бы я перекочевал на тот свет, на черта мне сдалась такая жизнь!.. — И он так хлопнул ладонью по донышку, что пробка выскочила к другой стене, прихватив за собой изрядную струю водки.
— Половина твоей водки выскочила, — сообщил он Степану.
— Мне хватит, наливай.
Выпили по граненому стакану. Алексей, понюхав корочку хлеба, глубоко втянул в себя воздух и взялся за ложку. Поболтав в тарелке, проговорил: