«С работы снять! — услышал он резкий голос министра. — О дальнейшем использовании Ковалева на работе решит обком Карелии». Тут же был назначен преемник, который вместе с Ковалевым вечером выехал в Петрозаводск.
Дела в хозяйстве шли плохо. Начинался декабрь, и уже ясно проглядывало невыполнение годового плана. Ковалев с преемником сели за один стол и сделали попытку предпринять что-то для спасения плана. Они были старыми знакомыми и хорошо понимали друг друга.
Вечером Ковалева пригласили на бюро обкома. Он сидел в приемной Лубенникова, в кабинете которого должно было состояться заседание, и молча здоровался с членами бюро, проходившими в кабинет. Наконец пригласили Ковалева. Никто не смотрел на него. Так продолжалось минуты две. Потом Лубенников хриплым, надорванным голосом спросил:
— Ну, что мы с ним будем делать?
Все молчали.
— Есть предложение объявить ему строгий выговор. Нет возражений?
— Не-ет, — ответило несколько человек.
— Вот и все на сегодня, — объявил Лубенников.
Ковалев растерялся.
— А с делами как же, Леонид Игнатьевич? — подавленно спросил он.
— План выполняй годовой, вот как! Отдохнул, набрался сил — изволь выкладываться теперь.
— Так со мной же преемник приехал, вдвоем за столом сидим...
— Ну, это дело его, пусть сидит, если ему нравится.
Обком Карелии не согласился с решением министерства. Пока шло разбирательство, за столом руководителя лесного ведомства сидели двое. Министр не хотел отзывать назначенного им человека. Тяжело было Ковалеву. Но работал он не щадя себя.
...Ковалев остался на старой работе. Только теперь это уже во многом был другой человек...
Вот почему так тяжело было Ковалеву возле изуродованного бревнами сплавщика, вот почему он долго стоял перед телом, не отдавая никаких указаний. Потом покойника отвезли в деревню, к семье, а Ковалев бросил все и три дня занимался похоронами и устройством дел семьи погибшего.
Почти два года не заглядывал Ковалев в Клюшиногорский леспромхоз. Судя по сводкам, публикуемым в газетах, дела там шли плохо, план систематически не выполнялся. Директор леспромхоза Хейфиц, приезжавший к Ковалеву несколько раз, производил самое приятное впечатление. Ковалев при разговорах с директором в детали не входил, вопросы задавал поверхностные. В декабре, в командировке в Поросозерском леспромхозе, он ночевал в Кудамгубском лесопункте. Сказал директору Архипову: «Вели-ка к утру хорошую лошадь подготовить, хочу съездить к твоим соседям в Клюшину Гору. Надо посмотреть, что у них делается».
Дорога между Кудамгубой и Клюшиной Горой долго петляла среди старых сосен и елей, рано в ту зиму усыпанных снегом. Погода стояла теплая, градусов десять мороза. Монотонное покачивание бегущих санок, мертвая тишина глухого леса, сам вид полуторастолетних великанов не давали мыслям Ковалева уйти от лесных дел, задерживали их на том, что видел глаз. Тупые кроны сами подсказывали: лес надо рубить, скоро начнет портиться на корню. Значит, правильно сделали, что стали строить здесь леспромхоз? Правильно. Но почему это делает Минлеспром Литвы, а не Карелии? Разве средства, выделенные литовцам, в руках карельских лесозаготовителей дали бы меньшую отдачу? Говорят, что к этому делу нужно подходить по-государственному, надо подняться выше своих, карельских, интересов. А он, Ковалев, искренне считает всю эту возню с Клюшиногорским леспромхозом кабинетной выдумкой. Руководить им, несомненно, должны карельские организации, а не литовские. При таком положении государство продукции получит значительно больше. Правда, это решено в инстанциях и перерешать пока никто не собирается. Ковалев хватает кнут и бьет по лошади с размаху. Будто она виновата.
Директор Клюшиногорского леспромхоза тепло принял Ковалева и весь остаток дня водил его по объектам. Перед отъездом домой, сидя за чашкой чая, Ковалев спросил у директора:
— Значит, большая часть ваших рабочих навербована на вокзалах?
— К сожалению, так, — горестно подтвердил директор.
— Пьяницы?
— Пьют ужасно, Сергей Иванович.
— А вы не думали над тем, чтобы перестать сюда водку завозить?
— Но ведь начальник орса Поросозерского леспромхоза на дыбы! Он говорит, его дело торговать, а наше — бороться с пьянством.
— Ну, сильнее этой кошки мы зверя найдем. Вы сами- то как смотрите: прекратить завозить к вам спиртное и дешевый одеколон?