— Ковалев, сколько я тогда убил? — спросил министр, продолжая рассказывать.
— Шесть штук, Георгий Михайлович.
— Это я шесть. А мой напарник, по-моему, даже больше. И я значительно больше убил, но ведь снег был чуть не полутораметровый, не разыщешь и половины убитых. Вот как на косачей, милок, охотятся, — опять наклонившись к первому заму, назидательно проговорил министр. И вдруг, обратившись к Ковалеву: — У тебя, Ковалев, все?
Какая-то доля секунды понадобилась Ковалеву, чтобы твердо ответить:
— Все, Георгий Михайлович.
— Перерыв на двадцать минут! — объявил министр. Потом добавил: — Ковалев, вечером зайдешь ко мне, дело есть.
В приемной министра Пантин набросился на Ковалева чуть ли не с кулаками.
— Косачами, черт возьми, за балансы отчитался? Кто тебе позволил...
— Константин Михайлович, — тихо и устало проговорил Ковалев, — и вы бы на моем месте точно так поступили. Я уверен в этом. Разве дело в избиении? У всех не хватает автомашин и запчастей. И у меня их нет. И вы это знаете.
Пантин внимательно посмотрел Ковалеву в лицо, потом махнул рукой, плюнул и пошел в свой кабинет.
Вечером, когда секретарь министра попросила Ковалева зайти, министр сидел за столом, склонившись над какой-то картой. Поманив Ковалева к себе пальцем, он мотнул на карту головой и проговорил:
— Покажи-ка, какие реки от вас текут прямо в Финляндию.
Ковалев склонился над картой Карелии, которая лежала перед министром.
— Вот эти, — показал он две реки.
— Сплавлять по ним можно?
— По одной можно, по второй — не знаю.
Министр вопросительно поднял глаза на Ковалева. Он не привык к ответам «не знаю», тем паче в таких вопросах, как география вверенного хозяйства.
— Это потому, Георгий Михайлович, — пояснил Ковалев, — что в этом районе у нас ничего нет. Железная дорога подойдет туда лет через десять.
— А автомобильные дороги?
— От станции Кочкома приличная автодорога.
Немного помолчав, министр снял пиджак, повесил его на спинку кресла и, заложив руки под подтяжки, начал вышагивать по кабинету. Ковалев молча следил за министром глазами.
— Присаживайся, Сергей Иванович, не стой. Есть серьезное дело. Финны обратились к нам с неожиданной просьбой: организовать поставку древесины им с нашей территории сплавом непосредственно по рекам, пересекающим государственную границу. Есть мнение об удовлетворении их просьбы. Дело это, ты понимаешь, политическое. Ход выполнения наших обязательств в первые пару лет будет находиться под неослабным контролем. «Экспортлес» переговоры с финнами уже начал.
— Так у нас же на границе в этом районе ничего нет.
— Много где ничего нет. Организуешь там хозяйство специально для поставки древесины финнам. Торопись, в следующую навигацию надо им отдать уже не меньше полутораста тысяч. Чем нужно помочь — завтра скажешь. — И, протягивая руку, буднично закончил: — Ну, будь здоров, действуй.
Государственная граница между Союзом Советских Социалистических Республик и буржуазной Финляндией. Тщательно очищенная просека. Узкая автомобильная дорога от небольшого домика проходит под финским шлагбаумом мимо их пограничников и уходит дальше в глубь Финляндии. По этой дороге наша делегация идет встречать финнов к самой границе.
Возле границы все выглядит одинаковым: тот же лес, та же дорога, те же пограничники; даже птицы чирикают одинаково что на той, что на нашей стороне. Но когда стоишь между шлагбаумами в центре просеки, кажется тебе почему-то, что тянет с той стороны какой-то холодной струей. И это чувство не покидало Ковалева никогда, при любой погоде, в любой точке границы. А бывал он во многих местах.
Вообще Ковалев оказался человеком не «заграничным». Уклонялся от поездок за пределы Родины как только мог. Если ехал — значит, невозможно было отказаться.
Однажды явился к первому секретарю ЦК компартии республики Лубенникову и попросил:
— Леонид Игнатьевич, подпишите вот эту телеграмму в Москву. Я болен и выехать во Францию не могу. Вашей подписи поверят.
— Как не можешь?! Три недели во Франции, Париж... Ты что?
— Можно не ехать? — глухо спросил Ковалев. — У меня со сплавом неважно.
Долго смотрел Лубенников на Ковалева, потом вздохнул, молча подписал телеграмму и, возвращая ее, тихо, с большой теплотой проговорил:
— Деревяшка ты у нас... непутевый...
Нет, неуютно чувствовал себя Ковалев за границей.
Когда-то мать, работавшая акушеркой на две волости, уезжая на десять дней, оставила семилетнего Сережу в семье деревенского священника. Семья была культурная, гостеприимная. Поп, попадья и двое сыновей ухаживали за Сережей, как за дорогим гостем. А он, сдержанный и спокойный днем, ночью затыкал рот углом подушки, чтобы никто не слышал его горьких всхлипываний. Вернувшейся из командировки матери заявил, что он будет во время ее отлучек жить в своем доме один, пусть только кто-нибудь приходит доить корову. Остальные дела он сделает сам.