Перед тем как разойтись на ночлег, начальник Неминского лесопункта сказал Ковалеву:
— Сергей Иванович, у нас есть рабочий, который вас хорошо знает, говорит, работал у вас до войны и даже воевал с вами.
— Знаю, Костя Чистиков. Завтра поедем в лес — ты меня сведи к нему обязательно.
Выехали на другой день на грузовике. На верхнем складе лес грузили лебедками через деревянные стрелы по одному хлысту.
— Что ж вы, — спросил у начальника лесопункта Ковалев, — не крупными пакетами грузите?
— Поставили четыре установки. Полностью перейти не успели, — смущенно ответил начальник.
— Стыдно, приятели! Замечательный способ погрузки хлыстов на подвижной состав изобретен в Полге. Внедряется по всему Союзу, а вы все еще раскачиваетесь! Сколько вам надо, чтобы полностью перейти на крупные пакеты?
Начальник немного помялся, потом с некоторой неуверенностью ответил:
— В месяц перейдем, Сергей Иванович.
— Леонид Ефимович, возьмите на заметку, через месяц мне позвоните.
На лесосеке подошли к трактору. Рабочий чокеровал пачку хлыстов. Попросили тракториста выйти из кабины, поговорить. Вышел здоровенный парень лет двадцати с небольшим. Круглое лицо сильно запачкано, на узкий лоб из-под кепки нависли черные кудри.
— Здорово. Как зовут? — спросил Ковалев.
— Нечипоренко Иван, — за тракториста ответил парторг леспромхоза.
— Ты всех в леспромхозе по фамилиям знаешь, — спросил у парторга Ковалев, — или только стахановцев?
— Этого знаю... лодырь.
— Вот, товарищи большие начальники, — вдруг начал кричать тракторист, — рассудите меня с нашим начальством. Даже при вас лодырем называют. А за что? Нормы выполняю и перевыполняю. Трактор всегда в полной исправности. Почему я лодырь?
Все вопросительно уставились на парторга. Тот вплотную подошел к трактористу.
— Почему по восемь часов работаешь, а не по двенадцать, как другие?
— По законодательству, — бойко ответил тракторист.
— А других это законодательство не касается?
— Я про других не знаю, им денег надо побольше, а мне и этого хватает.
— Леспромхоз план не выполняет, а план — закон. Значит, закон нарушаем. Это тебя не касается? — не отставал парторг.
— Я свой план выполняю, — уже без крика, но твердо отвечал тракторист, — за леспромхозовский вы с директором и нашим начальником отвечаете.
— Подождите, товарищи, — вмешался в разговор Ковалев, — давайте разберемся спокойно. Лесопункт трелюет в две смены? — обратился он к начальнику.
— В две, по двенадцать часов.
— А он?
— Этот трактор тоже работает в две смены, но по восемь часов. Не он один, несколько таких.
— Вот и давайте разберемся. Расскажи, Иван, почему ты не хочешь работать по двенадцать часов? Парень ты здоровый, что денег тебе лишних не надо — это неправда, таких людей не бывает. Расскажи толком, мне знать хочется.
— Это начальник наш, товарищ Ковалев. Рассказывай все как есть, — проговорил Гутцайт.
— Ковалев... — без всякого смущения повторил тракторист. — Вас-то, Леонид Ефимович, я знаю, а их еще не видел. Что ж, давайте поговорим.
Он снял с головы кепку, вытер ею с лица пот, снова натянул на свои кудри и громким, уверенным голосом проговорил:
— Я, товарищ Ковалев, не только работу на трелевочном тракторе по двенадцать часов считаю неправильной, но и по восемь часов ночью трелевать лес — не дело. Вот как я считаю. — И он потупился, начал ковырять землю носком сапога, словно там хотел найти оправдание высказанной мысли. Все молча зашевелились, задвигались, плотным кольцом обступили тракториста.
Ковалев нахмурился.
— Подождите, подождите, — обратился он ко всем, слегка подняв руку, — дайте ему договорить.
Тракторист перестал ковырять землю сапогом, снова снял с головы кепку и завертел ее в руках.
— Товарищ Ковалев, ведь это, — он широким жестом обвел окружающую лесную чащобу, — не поле. В поле и то двухсменная работа по двенадцать часов тяжела. Поэтому почти не применяется. А здесь? Трактор ползет с пня на камень, с камня в болотину, с болотины обратно на скалу... И не пустой же он ползет, он на себе воз деревьев тащит. Трактор, бывает, не выдерживает, а он железный. А в кабине что — железка сидит? — Тракторист помолчал, обдумывая еще что-то. — Трелевал я несколько ночей по двенадцать часов. Здоровый я, выносливый. Но я вам скажу, товарищ Ковалев: это хуже каторги. Зачем же это теперь нужно, неужели мы без этого не можем?
Если бы такой вопрос задали Ковалеву года четыре тому назад, до несчастного случая, до аварии на узкоколейке, он ответил бы трактористу так, что тот надолго запомнил бы ответ начальника карельских лесозаготовителей. Говорить Ковалев умел. Но сейчас он был уже не тем человеком. И перед ним стоял не просто тракторист. Стоял человек. И этот человек рассуждал правильно. Велик ли смысл жизни человеческой, если ты после рабочей смены способен только уснуть мертвецким сном? Ну, год можно так прожить, ну, пять — если нужда заставила. Как война, например.