Уже во многих местах Ковалев отменил двенадцатичасовой рабочий день, кое-где была отменена и двухсменная трелевка тракторами. Всегда смотрел, нельзя ли справиться с планом без крайних мер. И к беседе с трактористом был внутренне давно готов. Вернувшись из лесу, он в первую очередь занялся бы подсчетом, не может ли лесопункт выполнять план, работая в одну смену по восемь часов.
— Ну что ж, — наконец глухо заговорил Ковалев. — Ты, Иван... как тебя по батюшке?
— Никифорович...
— Ты, Иван Никифорович, человек самостоятельный, это хорошо. Разговор получился нужный. За совет спасибо... А лодырем тебя неправильно называют. Будь здоров. — И Ковалев крепко пожал руку тракториста.
Когда отошли немного дальше, Гутцайт негромко спросил у Ковалева:
— Я ничего не понял, Сергей Иванович. Вы повсеместно отменяете двухсменную работу тракторов?
— А тебе сколько раз было сказано, что применять ее можно только в экстраординарных случаях, когда для выполнения плана нет других возможностей?
Гутцайт поднял плечи, покачал головой и тихим голосом глубокомысленно проговорил:
— Да-а, меняются времена... меняются люди.
Обошли еще несколько бригад. Настроение у рабочих было неплохое, жалоб немного. В обеденный перерыв они появились в бригаде Чистикова. Костя сидел на толстой сосне, ел хлеб с вареным мясом и запивал чаем из термоса. Когда Ковалев с товарищами подошел совсем близко, Костя, не торопясь, отложил обед в сторону и сделал несколько шагов навстречу. В следующий момент они молча обнялись и застыли. О чем думали они? Наверное, о довоенной жизни и молодости, о тяжелой войне, обо всем, что посеребрило их головы и ссутулило...
Потом они разжали объятия, посмотрели внимательно друг на друга, крепко расцеловались и сели на сосну.
— Ну, рассказывай, — первым заговорил Ковалев.
— О чем рассказывать?.. полувопросительно, с печальной улыбкой проговорил Чистиков. — Когда под Пергубой какой-то дурак всадил мне пулю в левую ягодицу, пролежал я несколько дней в Пиндушах, в медсанбате. Пулю вытащили, а меня сунули в армейский госпиталь. Продержали недолго. Попал в семьдесят первую дивизию. Там и воевал все время, пока Киев не стали брать. Тут меня шарахнуло по всем правилам. Снаряд почти рядом разорвался. Видно, счастливым я родился, Сергей Иванович. Костей не повредило, но контузило так, что в себя пришел через две недели с лишком. И пошел я по госпиталям кататься. Люди Берлин взяли, а я все валяюсь. Ну, а потом вернулся в Карелию и — сюда.
— А почему именно в этот леспромхоз, в глухомань забрался?
— Видишь, Сергей Иванович, не хочется с места на место переезжать, уже стареем. А здесь лесу, говорят, лет на пятьдесят. Мне бы и не надо столько, да сына хотел по лесному делу пустить.
— У тебя вроде двое было? Где они?
— Оба в Петрозаводске, учатся. Да не вышло, чего хотелось. Дочь уже замужем, за тамошнего вышла, а сын... — и он махнул рукой.
— Что, плохо?
— Какие-то они нынче непонятные... Или мы состарились, их не понимаем... Не будет, кажется, из моего никакого толку.
— А сам как, жена?
— Жена, как всегда, дома хозяйничает. А сам... видишь, как: лес валю бензопилой, бригадирствую...
— Не тяжело? Контузия не сказывается?
Костя засмеялся.
— Что ты, Сергей Иванович, какая тяжесть на этой пиле после лучковки! Подошел к дереву, жжик — и готово. Я же лучком в оба конца резал, не забыл небось?
— Ну, а бригада как?
Костя сразу сделался серьезным.
— Вот насчет бригады, Сергей Иванович, нам с тобой надо поговорить. Я даже писать тебе собрался, да писака-то я, сам знаешь, какой...
— А что насчет бригады?
— Неладно у тебя получается...
— У меня или у тебя? — перебил Чистякова Ковалев.
— У тебя, Сергей Иванович.
Все присутствующие с интересом уставились на лесоруба. А он продолжал:
— Насоздавали вы везде комсомольско-молодежных бригад. И у нас их несколько. Дело это хорошее, у ребят и силы и задора хоть отбавляй. Рады горы своротить. А вот дальше вы там у себя в городе недодумали... Кто этих ребят делу научит? — Чистиков помолчал, потом ласково посмотрел на Ковалева, спросил: — Куришь по-прежнему?