— Ну, ты меня извини, это уж совсем дурацкий вопрос. Ты хочешь сказать, у нас в стране товаров ширпотреба из древесины некуда девать?
— Не хочу и не скажу. А вот что заниматься производством таких товаров должна местная промышленность, а не лесное хозяйство, скажу! Почему занялся делом, совершенно не свойственным лесному хозяйству?
— Я строю цехи ширпотреба для переработки некачественной древесины, получаемой от рубок ухода за лесом. Почему я должен сдавать народному хозяйству некондиционную древесину, а не готовые изделия из дерева?
— Золотые слова и умнейшая мысль! — воскликнул Ковалев. Но продолжал уже совсем другим тоном: — Только в жизни получается совсем не так.
— Почему?
— Вот у нас ширпотребом называют подоконную доску. Даже не хотят распилить ее на длины, грузят потребителю четырех- и шестиметровой длины. И заметь: делают это не в качестве исключения, а как массовую продукцию. А ты знаешь, какое бревно нужно, чтобы напилить такие доски? Первосортнейшее! Что ж он, лесник твой, это бревно от рубок ухода получает? Черта с два. Он для этого валит лучшую сосну или елку, иначе не получится подоконник.
— Я за каждым разгильдяем отсюда не угляжу...
— А если бы ты и захотел — ничего бы не вышло. За всеми не углядишь, а занимаются этим безобразием почти повсеместно. Да и как твоему леснику не заниматься таким браконьерством, когда он за ширпотреб получает денег больше, чем за основную свою работу!
— Да ты что, хочешь сказать, источник безобразий в том, что ширпотребом занялись мы, а не местная промышленность? — горячо запротестовал Воронов.
— Совершенно верно, Иван Емельянович, совершенно верно. Если бы каждый занимался своим делом, безобразий и в помине не было бы. Сейчас ты для ширпотреба берешь первосортнейшее сырье, а не отходы производства, и выпускаешь товары, которые называются ширпотребом незаконно. И премии в огромных суммах за них начисляются тоже незаконно. А местная промышленность получала бы от тебя действительно настоящие отходы леса и изготовляла бы из них настоящий ширпотреб.
Воронов сидел злой. И злости уже не скрывал.
— Кончил нотацию читать? — спросил Ковалева.
— Это не нотация, Иван Емельянович. Спаси меня бог от такой глупости. Это — неофициальный разговор товарищей по учебе. Я знал, Иван, что тебе не понравится. И не изменишь ты свою позицию ни на йоту, но мне надо же было свою совесть очистить. Вот и зашел, хоть и знал — не будет толку.
— Все?
— О грибах и ягодах еще... Ты думаешь, лесникам в самом деле делать нечего? Ягоды пусть народ собирает и сдает на заготовительные пункты потребкооперации. Это святое дело. А лесник пусть места укажет, где растут грибы-ягоды, и за это можно его не только похвалить, но и денег немного дать.
Воронов встал и через стол протянул руку Ковалеву:
— Думаешь, хоть кто-то из лесников поддержит твою философию?
— Это не философия, это сложившаяся практика жизни. Поэтому к тебе одному с этим делом пришел. Ты, Иван Емельянович, умный человек, влиятельный. Но ты по другому пути пошел. Ведь ты продукцию сегодня даешь, а не через полтораста лет. Тебе и почет сегодня, а не потом. Ты и магазин «Дары леса» правильно открыл. Хозяйка купит глухаря и расскажет мужу: «Вот, совсем дичью в Москве не торговали, а стал товарищ Воронов министром лесным — я тебя глухарем сегодня кормить буду. Небось лет двадцать не едал?» А муж-то, поди, значительный пост занимает, он с другими товарищами этой мыслью поделится. Ну, прощай, за дерзости извини, может, снова и не увидимся никогда.
И Ковалев тихо пошел к двери. Взялся за ручку, открыл первую дверь и снова оглянулся на старого товарища:
— А может, насчет русского леса подумаешь, Иван Емельянович? А? Он же русский... Часть души нашей.
Прошло десять лет. Однажды братья Ковалевы, уже пенсионеры, сидели за столом и разговаривали о текущих лесных делах в республике. Жить вне интересов прежней работы как-то не получалось.
— Расскажи-ка мне, Сережа, пообстоятельнее, как развивались события после шестьдесят четвертого года, я ведь значительно раньше тебя на пенсию ушел, всех деталей не знаю.
Младший Ковалев, сосредоточенно глядя в тарелку, долго молчал. Потом, словно нехотя, заговорил:
— Что ж рассказывать, Женя? После шестьдесят четвертого мы из черепков разбитого горшка старались склеить приличную посудину, пригодную для употребления.
— Удалось?
— Обком партии занял твердую позицию: взять курс на сокращение объемов заготовок. Письма об этом шли в самые высокие инстанции Москвы. Были приняты соответствующие решения.