— Сколько вас, кроме тебя? — спросил Ковалев у начальника станции, сидя за маленьким самодельным столиком, на котором коптила семилинейная лампа.
— Пять человек, я шестой.
— Черт знает что, — заворчал нехотя, больше для фасону, директор. — На производстве работать не с кем, а на дороге все оставили, как до войны было...
— Не бреши ты, не бреши, — урезонил его начальник станции, — сам понимаешь, пустое говоришь. Я самый молодой из всех, а мне уж далеко за пятьдесят перевалило. Давай про дело.
— Значит, так... — начал Ковалев, беря в руки лист чистой бумаги и придвигая к себе чернильницу. — Тебе десять килограммов, а всем остальным из твоей компании — по пять. Ешьте на здоровье и вагоны подавайте аккуратнее. А теперь диктуй акт об аварии, я писать буду.
Осенью Ковалева вызвали в ЦК компартии республики.
В приемной Куприянова, куда ему приказано было явиться, кроме секретаря и адъютанта, не было никого.
Через несколько минут Ковалева пригласили в кабинет. За большим столом сидел Куприянов в генеральской форме, за приставным столиком — Соляков. Куприянов встал из-за стола и сделал два шага навстречу Ковалеву. Соляков, не вставая со стула, улыбаясь, подал руку.
— Садись вот сюда, Сергей Иванович, — проговорил Куприянов, указав на стул по другую сторону от Солякова. Он откинулся в кресле и внимательно посмотрел на Ковалева.
— Вот зачем мы тебя позвали, Сергей Иванович. Вопрос с дровами для Кировской дороги можно считать решенным. Подошла сплавная древесина. Да и вообще объемы лесозаготовок в республике за это время сильно выросли. Но до того, что нужно, еще далеко. Мы должны теперь не только обеспечивать древесиной свои нужды, но и давать ее в малолесные районы страны для восстановления разрушенного войной хозяйства. Задача важная, огромная. Мы считаем, что Дмитрию Петровичу Юринову не справиться. У него с подчиненными получается... как бы тебе сказать...
— Мельник вертится, а мельница стоит, — подсказал Соляков.
— Вот, вот! Поэтому мы его поставим на главлесосбыт. На должность наркома лесной промышленности отзываем из армии Александра Ивановича Малышева. А ты должен быть у него первым заместителем. Как смотришь?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
— Сергей Иванович, — обратился нарком Малышев к своему заму Ковалеву, — ты когда в последний раз в Валдае был?
— Летом, месяца четыре назад, когда лесопункт в леспромхоз преобразовали.
— Как ты смотришь на Полещука, что он за человек?
— Человек, по-моему, солидный, администратор неплохой, да и дело лесное знает — больше года работал директором Олонецкого леспромхоза. Прокурором был и даже председателем райсовета. Человек в республике известный.
Малышев по привычке провел пятерней по лицу и взял себя за подбородок. Задумавшись, минуту помолчал.
— Как же он, бывший прокурор, сам на скамью подсудимых сел? Их там, кажется, всех судили...
— Да, все начальство, кроме Полещука, попало в штрафной батальон. А его как хромого — к нам в мастера на лесопункт. Он и работал мастером до организации Валдайского леспромхоза. А потом — директором.
— Помнится, ты и хлопотал об этом? — улыбнулся Малышев.
— Я. А что случилось, почему про Полещука спрашиваешь?
— Так. Ты с этим грязным делом по лесоперевалочному комбинату сам знакомился или слухами пользуешься?
— Сам все дело смотрел. Полещук в начале войны был назначен директором Идельского лесоперевалочного комбината Главснаблеса СССР. Трудились они неплохо, древесину выкатали всю, план по отгрузке выполняли. А потом... попали на удочку этих толкачей из южных районов страны... Брали у них взятки и много лесу без нарядов отправили, а деньги прикарманили. С лесом-то как тогда было... Хуже сегодняшнего, каждое бревно на вес золота.
— А кто заправлял? В хороводе без заводил не бывает. Втянуть в такую грязь все начальство предприятия...
— Заправлял сам директор. Полещук.
Малышев уставился в глаза Ковалева своими карими улыбчивыми глазами. Потом беззлобно спросил:
— Так как же ты такого гуся мне в директора сосватал?
Ковалев понимал, что Малышев не случайно заговорил о Полещуке: зачем-то понадобились дополнительные данные. Но нарком не хочет говорить об этом.
— Эх, Александр Иванович, конь о четырех ногах и то спотыкается. С кем беды не бывает! За свою вину Полещук немало перетерпел. С его ногой целый день по лесу бродить... тут не сразу скажешь, где легче, в штрафном батальоне или за сто километров от фронта. Да и биографию ему пришлось заново начинать. Мастером он работал самоотверженно, себя не щадя.