- С Петром Степанычем, что ли, пошлешь? - глядя в окошко, спросила игуменью Фленушка.
- Одну надо будет отправить,- ответила Манефа.- Дементий до городу довезет и там на пароход ее посадит... А Петру Степанычу отсюдова в Рыбинск надобно... Да и как с ним одну девицу послать? Нельзя, осудить могут... Хоть ничего и не случится, а все-таки слава на обитель пойдет... Да вот еще что, сбери-ка ты все работы, какие у вас есть наготове: бисерные, канвовые, золотошвейные... Надо Самоквасовым выбрать и Панкову, да вот еще Марко Данилыч с дочкой приедут, их тоже надо будет дарить... Да покаместь ни Устинье, ни другому кому не сказывай, про что мы с тобой говорили... Отведя праздник, вдруг распорядимся - меньше бы разговоров было да пересудов.
Скромно вышла Фленушка из Манефиной кельи, степенно прошла по сенным переходам. Но только что завернула за угол, как припустит что есть мочи и летом влетела в свою горницу. Там у окна, пригорюнясь, сидела Марья головщица.
Подперла Фленушка бок левой рукой, звонко защелкала пальцами правой и пошла плясать перед Марьюшкой, весело припевая:
Таки выпросила,
Таки выпросила!
Ой ты, любчик, голубчик ты мой,
Ты сухой ли, немазаный мой,
Полюби-ка меня, девушку!
Хочешь любишь, хочешь нет
Ни копейки денег нет!
Таки выпросила,
Таки выпросила!
И, схватив Марьюшку за плечи, стала ее тормошить что есть мочи.
- Устюшку в Казань! - вскрикнула она.- Не будет помехи... Состряпаем свадьбу уходом!..
- Взбеленилась, что ль ты, бешеная?..- сказала головщица.- Услышать ведь могут!
- А пусть их слышат! Наплевать! - крикнула Фленушка.
И, подсев к Марьюшке, стала шептать ей на ухо:
- Наших-то кстати сюда принесло... Я их за бока... Завтра ж пусть едут к попу уговариваться... Нам с тобой в скиту век свековать - так хоть на чужую свадебку полюбуемся!.. Аль не свенчать ли заодно и тебя с черномазым саратовцем?
- Полно городить-то! - с кислой улыбкой промолвила Марьюшка и отвернулась к окну.
- А ты полно губу-то кверху драть!.. Слушай, да ни гу-гу - слова не вырони...- говорила Фленушка.- Устинью на другой день праздника в Казань. Васенька в Шарпан не поедет - велим захворать ему, Параша тоже дома останется... Только матушка со двора, мы их к попу... Пируй, Маруха!..
Загуляем, закурим.
Запируем, закутим!
- Задаст вам пиры Патап-от Максимыч! - ворчала Марьюшка.- У него запляшешь!
- А плевать мне на твоего Патапа!..- вскрикнула Фленушка, и страстной отвагой заискрились глаза ее.- Хоть голову с плеч, только б себя потешить!.. Что в самом деле?.. Живешь тут, живешь, киснешь, что опара в квашне... Удали места нет!.. Разгуляться не над чем!.. Самой счастья ввек не достанется, на чужое хочу поглядеть!.. Эх, Марьюшка, Марьюшка, не кровь в тебе ходит, сыворотка!..
- А матушка-то что скажет? - холодно промолвила головщица.- Ведь Параша-то племянница ей, поближе нас с тобой.
- Поближе!.. Да, поближе!..- задумалась Фленушка.- Точно!.. Огорчит это матушку!..
И замолкла Фленушка... Села у стола и, опершись на него локтем, склонила голову.
- То-то, Флена Васильевна,- молвила Марьюшка.- Скора-то ты скора, ровно блоха скачешь, а тут и язычок прикусила... Подумай-ка, что будет тогда, как матушка про твои проказы проведает... А?
- А ничего! - с места вскочив, залихватски вскрикнула Фленушка.- Зачем ей знать?.. Не мы в ответе!.. Не мы к попу поедем, не мы и в церковь повезем!.. А сегодня вечерком туда!.. Знаешь?.. Наши приедут... Раздались в стене три удара молотком.
- Матушка! - вскликнула Фленушка и стремглав кинулась из горницы.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Когда Фленушка вошла в игуменьину келью, Манефа сидела с письмом в руках. Другое, распечатанное, лежало на столе.
- На-ка, Фленушка, садись да читай, голубка,- сказала Манефа, подавая ей письмо.- От Таифушки из Питера. Да пишет, ровно бисером нижет, мне не по глазам. Взяла письмо Фленушка.
- Осмушников Семен Иваныч из городу прислал,- продолжала Манефа.Романушка к празднику за вином туда ездил, так с ним Семен-от Иваныч нарочно ко мне прислал... Письмо страховое... Таифушка особо писала Семену Иванычу, чтоб то письмо сколь возможно скорее с верным человеком до меня дослать. Полагаю, что письмо не пустяшное... Таифушка зря ничего не делает... Читай-ка... Фленушка стала читать:
-"Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас. Аминь. Радостей райских и преблаженныя жизни в горних искательнице, святопочивших, славных и добропобедных...
- Прекрати,- молвила Манефа,- прокинь похвалы... С дела начинай.
Фленушка долго искала конца "похвалам", произнося иные вполголоса:
- "Опасной хранительнице... ангельских сил... незыблемому адаманту... пречестной матушке..."
Манефа слегка хмурилась, но ничем другим не изъявила нетерпенья, что сильно овладело ею... Не в обычае выражать его хоть бы и самому близкому человеку...
А Фленушка все ищет конца "похвалам"... Насилу в самом конце первой страницы добралась до дела.
- "И приехавши в царствующий и первопрестольный град Москву, не доезжая заставы, пристала я, матушка, у известного вам христолюбца Сергея Митрофаныча, а от него, нимало не медля, отправилась на Рогожское и у матушки Пульхерии удостоилась быть... Зело вам, матушка, она кланяется и весьма советует принять владимирского архиепископа. А он уж и поставлен от митрополита. Был прежде казначеем на Преображенском Андрей Ларивоныч, по прозванию Шутов, ленточного цеха цеховой, а ныне божиею милостью архиепископ Антоний владимирский и всея России...
- На Преображенском!.. Беспоповец!..- сумрачно промолвила Манефа и потом, едва заметно усмехнувшись, процедила сквозь зубы: - "Всея России"... Ровно святейший патриарх!.. Ох, затейщики московские!..
Заметив, что Фленушка приостановилась, Манефа сухо ей молвила:
- Вычитывай дальше, вычитывай!.. Фленушка продолжала:
- "А была я, матушка, у пречестного отца Иоанна Матвеевича, и он, скорбен сый и кончине близяся, таковое ж заповедал: прияти власть духовную преосвященного архиепископа Антония..."
- Преосвященного!- чуть слышно промолвила Манефа.- Дальше читай,- громко сказала она.
- И по всем хорошим и богатым домам его весьма похваляют, и всей Москве то архипасторство приятно. А насчет нашей святыни, что ты мне препоручила,- всю ее в Москве до безмятежных времен на хранение предала: строгановских писем иконы да книг, филаретовский "Требник", "Маргарит" острожский, "Апостол" московский первопечатный...
- Читай, кому отдала. Перечень после прочтешь,- сказала Манефа.
- "Петру Спиридонычу,- прокинув несколько строк, продолжала Фленушка,- а кресты с мощами Одигитрию, остальные книги печатные и харатейные, пятнадцать счетом, Гусевым. И говорили они, что почли бы за великое божие благословение, если б из Шарпана на гонительное время к ним Казанску владычицу прислали, пуще бы зеницы стали беречь ее и жизни б скорее лишились, чем на такое многоценное сокровище еретическому глазу на един миг дали взглянуть. А еще уведомляю вас, матушка, что по всей Москве древлеправославные христиане весьма прискорбны остаются при находящих на жительство наше напастех и весьма опасны разорения старинных наших святых мест...
А приехавши в Питер, прямо к Дмитриеву каретнику прошла. Живет от машины неподалеку, и в тот же день вместе с ним к Дрябиным ездила, а вчерашний день, в пятницу сиречь, к Громовым на дачу ездила... И сведала я от них, матушка, для нашего жительства вести неполезные - вышло строгое приказанье: все наши обители порешить беспременно. И теперь в нашу пользу никто ничего сказать не может, ни за какие миллионы. Василий Федулыч Громов так и сказал: "Если б, говорит, таковых, как я, пятьдесят тысяч человек все свои имения отдали, чтоб тому делу препятствовать, и то бы, говорит, ничего не поделали".
А указ, сказывали, вышел такой же, как по Иргизу был: всех по ревизии к скитам неприписанных выслать по ихним местам и оттоль не выпускать никуда до скончанья их веку... Часовни и моленныя велено порушить, а хозяйства отнюдь не нарушать. Значит, и келья и все имущество, какое в них,- вольны будем взять с собой, кому куда следует по закону. Потому и думаю я, матушка, что не довлеет нам зело сокрушаться; наше при нас же останется... За сим, припадая к честным стопам вашим и прося святых молитв пред господом..."